Утро — это не просто начало дня, а мощная магия, вырезанная в подкорке как гранитная партитура. Моя ненависть к утрам так же сильна и разумна, как чувство колодочника к своей цепи. Без этого напева — весь мир рухнет, словно мельница после потери дров. Я медленно возвращаюсь к реальности, но при этом еще больше утверждаю свою независимость от жесткого графика и радиоанекдотов....
Доктор встал, обошел стол, простерся надо мной на длинных ногах, попросил:
— Григорий Иваныч, встаньте по стойке «смирно», закройте глаза, вытяните руки прямо перед собой…
И показал, как надо сделать. Пальцы у него были длинные, худые, сожженные йодом и дрожали. Я усмехнулся и вытянул руки. У меня-то пальцы не дрожат!
— Так?
— Да, так. Закройте глаза. Прекрасно, в позе Ромберга устойчив.
Я знаю, что в этой самой позе проверяют координацию у пьяных. Но врач не опасался, что я пришел к нему на прием выпивши.
— Трепанация черепа?
— Нет. Ранение было касательное.
— Угу. А тут не отдает?
— Нет, нигде не отдает…
Видно, прорвалась в моем голосе досада, потому что он вернулся за стол и мягко сказал:
— Григорий Иваныч, вы зря на меня сердитесь, это же мой долг…
— Долг? Доказать, что я ни к черту не годен?
— Мой долг дать объективное квалифицированное заключение о состоянии вашего здоровья.
Я постарался пошутить:
— Один мой знакомый говорит, что если человек после пятидесяти просыпается и у него ничего не болит, значит, он уже умер.
Врач покачал головой и сказал:
— Вас все равно через комиссию не пропустит окулист…
— Пропустит, — сказал я твердо.
Он долго пронзительно смотрел на меня, снова покачал головой:
— Хорошо, я вас представлю на комиссию.
Невелик срок — полгода. Ну и на том спасибо. Там еще посмотрим.
— Тринадцатого числа на комиссию. Вас устраивает? — спросил он.
— В какое время?
— В восемь утра.
— Устраивает. С десяти у меня дежурство.
Я, уже попрощавшись, открывал дверь, когда он сказал с быстрым смешком:
— Григорий Иваныч, а как же вы достали диоптрическую таблицу?
— Сумел, значит, — и помахал ему рукой.
"А теперь я стоял на лестничной клетке, курил, смотрел в окно и дожидался, когда меня вызовет глазник читать по его таблице «Ш» и «Б». Из двух окон на улицу были видны Нарышкинские палаты и здание управления за Петровскими воротами. Всего полкилометра — оттуда сюда. Это если не перепутаю «Ш — Б». Иначе не прийти мне обратно. Так что никак нельзя перепутывать эти треклятые «Ш — Б».
