В хрущевке начинается непредсказуемый штурм надежд и мечт— один выстрел за другой, а в воздухе ползет ожидание судьбы. В этой простой квартире сгорают желания и разыгрывается комедия жизни и смерти, где каждый шаг определяется громом и малым шансом.
Позвонила она вам в десять часов вечера, а не утром.
Она отпила, стуча беличьими своими зубками о стакан:
— Вы же все знаете, — разрыдалась, — вы же все сами знаете, зачем спрашивать?..
— Успокойтесь, Зоя Алексеевна, — все так же мягко проговорил Нежин. — Мы действительно многое знаем, но будет лучше для вас и для вашей подруги, если вы расскажете, куда, к кому и зачем она поехала.
— Да не знаю я, не знаю! — истерично выкрикнула Шнырева. — Где, куда, с кем!.. Это ее личная жизнь, я в нее не вмешиваюсь!
— О том, что вчера в своей квартире на Савеловской была убита тетка Матюшина, вы тоже не знаете? — как бы невзначай поинтересовался Каменев.
Известие об убийстве произвело впечатление. Она притихла. Потом решила, что смерть тетки сожителя подруги не может касаться ее никоим образом, и высказала это вслух.
— Мы вовсе не говорим о вас, а интересуемся Давыдовой, неужели не понятно? А вы все примеряете на себя и пытаетесь оправдаться, хотя никто вас пока ни в чем не обвиняет, — пояснил Нежин.
— Она мне не говорила о смерти тетки Алексея Петровича, — успокоилась Шнырева.
— Вот оно-то и странно. О том, что какой-то пациентке стало плохо и она якобы поэтому не сможет прийти на дежурство, она вам сказала, а о смерти Балашовой, родственницы Алексея Петровича, — нет. Почему было не сказать: «У Матюшина умерла тетя»?
Шнырева насторожилась. До нее теперь стал доходить смысл происшедшего: в самом деле — почему врала?.. А потом, Сергей… долго сидел в тюрьме, не работал… И Алексей Петрович сидел…
— Что было в сумке, Зоя Алексеевна? — дожимал Нежин.
— Ее паспорт, деньги из шкатулки…
— Сколько?
— Полтора миллиона рублей.
— Дальше?
— Белье, теплая подстежка, записная книжка… А что она сделала?.. Вы думаете, что это она убила?..
— А откуда вы знаете, что я о чем-то думаю? — наклонился к ее уху Каменев. — Разве я вам об этом сказал?
Нежин едва не рассмеялся, отвернулся к окну.
— Кто вам сказал, что я о чем-то думаю? — наседал Каменев, окончательно сбивая ее с толку.
Она растерялась, чувствовала какой-то подвох, но не понимала, в чем он заключается; и о чем ее спрашивают, уже тоже не понимала.
— Я оперативник, Шнырева! — заходил Каменев по комнате, как по следственной камере. — Мне думать по штатному расписанию не положено. Мое дело факты собирать, а думать будет следователь Стучков, ему за это платят. Ясно?! — резко повернувшись к ней, повысил голос.
— Да… ясно…
— Так куда поехала Давыдова, вы сказали?
— Я?..
