В хрущевке начинается непредсказуемый штурм надежд и мечт— один выстрел за другой, а в воздухе ползет ожидание судьбы. В этой простой квартире сгорают желания и разыгрывается комедия жизни и смерти, где каждый шаг определяется громом и малым шансом.
"
"Ямковецкий со связанными руками и кляпом во рту сидел на траве, прислонясь к заднему колесу «четверки»: он все же предпринял попытку побега — пришлось его успокоить и обездвижить, а потом заткнуть рот замшевой тряпкой для протирки стекол, чтобы остановить поток грязной брани. Началось все со встречи с Решетниковым, в котором он узнал участкового, проделавшего в его заднице дополнительное девятимиллиметровое отверстие; решив, что я сдаю его милиционеру, побежал в чашу, петляя, как заяц. К карьеру мы его привезли в багажнике — роскошном, просторном багажном отсеке «универсала», а не в тесном безвоздушном «Порше», в каком везли меня на расстрел его подельники.
— У нас под Омском сегодня праздник гусятников отмечают, — задумчиво сказал Викентий.
— Что за праздник такой? — спросил я, глядя на облака.
— Гусей бьют. Тушку в омут бросают, чтобы водяного задобрить, а голову домой относят — для домового.
— Скоро мы тоже гуся между водяным и домовым делить будем, — посмотрел я на Ямковецкого. — Кому голову, а кому — тушку.
Решетников не ответил, все смотрел вдаль — за карьер, где несла воды маленькая Бусинка.
От нее карьер был отделен густой лесополосой. За нашими спинами тоже высилась стена старого неухоженного леса. Мы сидели на самом обрыве; огромный овальный котлован, овитый серпантином разбитой большегрузами дороги, кратером уходил метров на десять вниз. Два вагончика-бытовки, бывших некогда голубыми, а теперь — обшарпанных и пропыленных, с ржавыми жестяными крышами и решетками на расколотых матовых окнах, стояли там, внизу, по разные стороны овала; старинный карьерный экскаватор «ЭКГ-4» на гусеничном ходу, с ковшом емкостью 4 куба, такой нелепый, неуклюжий, покоился в свежевырытой нише напротив нас; дорога шла от магистрали Лихачевского комбината железобетонных изделий через пролесок, петляла, кренилась и завивалась серпантином; так и не скошенный за лето луг с пропылившейся, жухлой травой, замусоренный и никому не нужный, позволял видеть вокруг на полкилометра.
Викентий, оказывается, здесь уже побывал и сам предложил это место для нашей нехитрой, но рискованной операции.
За риск мы получали на пропитание.
— Дай-ка мне эту дискету, Женя, — протянул руку напарник.
Он повертел дискету в обожженных руках, спрятал в карман куртки.
— По-моему, это туфта, — высказал я предположение. — Блефует наш подопечный.
— Поживем — увидим, — загадочно произнес он.
