Приходится передать команду по цепочке.
Смолкает последний «Единорог», и наступает удивительная, звенящая тишина. Слышно, как где-то вдалеке возмущенно орет обиженная ворона, как осыпаются потревоженные камушки балласта по насыпи, как дышат мои соратники. Я поднимаюсь на ноги. Вот и исторический кадр для нашего фронтового оператора: император всея Руси стоит, опираясь на пулемет. Ни дать ни взять — государь-победитель!"
"Рядом поднимаются мои соратники. Отряхиваются, оглядывают поле боя. Да какого боя — уничтожения. Тут и там видны только отдельные шевеления. Причем видно, что шевелятся в основном лошади, более живучие, чем люди. Вот так! Стрельба велась менее минуты — я даже один магазин своего «Бердыша» добить не успел. А двух кавалерийских полков — как не бывало! Как там у классика: при тысяче стволов на километр фронта, о потерях противника не докладывают!
Внезапно Куропаткин выхватывает саблю, взметывает клинок в небо:
— Ур-ра-а-а!
Клич подхватывают все. Атаманцы и офицеры потрясают клинками, стрелки палят в воздух из винтовок. Рядом со мной Шелихов командует что-то неразборчивое… э-эх! Черт возьми, ну зачем, зачем вы, охламоны, меня на плечи подняли?! Ну ладно, ладно, восхищайтесь! Вот еще минутку и — достаточно. Хватит, я сказал!
Меня осторожно спускают на землю. Оказавшись на твердой поверхности, я приказываю отыскать живых пленных и доставить ко мне. Минут через десять лейб-конвойцы приволакивают белого от потрясения лейтенанта, парочку уланов и одного трясущегося гусарского субалтерна. Остальные пленные, числом около трех десятков, безучастно сидят под конвоем пары стрелков.
— Ну-с, господа британцы, как вам прием на русской земле?
Лейтенант нервно облизывает губы. Субалтерна бьет крупная дрожь.
— Не слышу ответа. Впрочем, он мне и не нужен. А вот, кстати, господа офицеры, я не ошибаюсь: Теннисон еще жив?
Лейтенант облизывается и кивает. Субалтерн трясет головой, точно взбесившаяся лошадь.
— Благодарю вас, господа. Убрать, — это уже к казакам. Взглядом нахожу Глазенапа, — вот что, ротмистр…
За спиной грохают выстрелы. Резко оборачиваюсь. Англичане оседают на насыпь с дырками в головах.
— Егорушка! — сладким, как мед, голосом, ласково говорю я. — Убрать — это значит увести с глаз моих, а не пристрелить!
Егор виновато хлопает глазами. Так-с, ну ладно. Придется и остальных…
— Махаев, Шелихов! — Оба моих «верных» кидаются ко мне, точно псы, которым свистнул хозяин.