В этой книге Господин следователь оказывается в уникальной ситуации — он должен уживаться в двух мирах: настоящем и прошлом. С одной стороны, это шалашевский юмор и дикие приключения. С другой — встреча с историческими персонажами, которые могут омрачить его жизнь не только радостями стиля жизни императора Николая II или научных открытий....
А где-то я эту фамилию слышал. Но не в контексте современности, а в историко-краеведческом. Вспомнил!
— Вы сказали, фамилия гласного Шорин? Вот, только бы не Шорину об украденных девках толковать. Чья бы телушка мычала, а его бы молчала.
— А что такое? — заинтересовался Абрютин. Потом встрепенулся: — Да, мы же на ты уговаривались? Или примерещилось?
— Нет, не примерещилось, — улыбнулся я. — Было такое. Не помню, правда, после которой бутылки это было…
Если все время обращались на вы, то перейти на ты сложно. Из опыта прошлой жизни знаю.
Абрютин, потерев виски, смущенно сказал:
— Вчера полдня с постели не мог встать. Рюмочку попросил у супруги, но та говорит — пост. Походила вокруг меня, повздыхала, но принесла. Сказала — грешник, мол ты, да еще и пьяница, но все равно жалко. Придется за тебя, дурака этакого, грех на душу взять.
— Вера Львовна, — она святая, — улыбнулся я. — Пусть и поругает супруга, но все простит. И грех возьмет за него. Такова участь русских женщин.
Исправник, довольный за супругу, заулыбался, а я вспомнил про Федышинского.
— Кстати, а что с нашим эскулапом? Жив хоть?
— А что с ним станется? — засмеялся Абрютин. — После того, как мы вас домой проводили…
— Выгрузили, — уточнил я для порядка. — И на ты уговаривались.
— Ну, пусть так, — не стал спорить исправник. — Так вот, после твоего дома, доктор предложил в трактир зайти. Я ему говорю — ночь, закрыто все, а он — трактирщик откроет. Тем более — как это исправнику не открыть? Но я проявил упорство, да и лошадь надо было в конюшню ставить.
Если бы другое слово сказал, так исправник и не запомнил бы. А вот такие словечки отчего-то в памяти застревают.
— Так что, подъехал я к участку — а если по правде, то лошадь сама довезла, а там Егорушкин стоит, с ноги на ногу переминается. Я ему приказал нас по домам развести, а лошадь в стойло поставить. Может, фельдфебель мне сразу хотел про девку рассказать, но не до него было, — закончил свой рассказ Абрютин и спохватился.
"— Ничего, — махнул я рукой. — Только, не про самого Шорина, а про его батюшку. Ты же, Василий Яковлевич, знаешь, что я историей города интересуюсь?
— Н-ну…
— Мне городской архивариус Михаил Артемович как-то забавную переписку показывал. Дело это давненько было, лет сорок назад.
