Следователь сталкивается с неразрешимым противоречием между служебным долгом и личной жизнью. Любовь, амбиции и внезапное чувство к юной кухарке создают сложный клубок конфликтов, из которого герою предстоит найти выход, не потеряв ни честь, ни сердце.
Какие деньги? А земля, по сути, хотя и поделена между едоками, принадлежит всему обществу и мужики на ней не хозяева.
Что ж, если версий нет, так и не надо. Будем докапываться до сути.
Избрав в качестве допросной комнатку писаря, отделенную от остальной избы перегородкой, уселся за стол, разложил бумаги. Можно работать. Да, еще предупредить народ, чтобы не болтали и не мешали.
Первым на допрос мне доставили Тимофея Ларионова. Здоровенный малый — ростом почти с меня, усевшись на табурет, ответил на все установочные данные — фамилия и имя, возраст, сословие и вероисповедание, а потом угрюмо заявил:
— Ваше благородие, пиши — батю я убил.
За деревянной перегородкой, где квартировали остальные члены нашей выездной оперативно-следственной бригады, наступила тишина. Даже доктор, увлеченно читавший какую-то книгу (может наставления по бальзамированию или историю отравлений?) притих и перестал шелестеть страницами. Слушают, интересно им.
— Отрадно, что вы решили сделать признание, — похвалил я подозреваемого. Надо же мне расположить к себе человека, правильно? — Жаль, что сразу не явились к властям с повинной, но об этом чуть позже… Итак, почему вы убили своего отца?
— Я отделиться хотел, — сообщил Тимофей с таким видом, словно я должен знать — что такое «отделиться».
Откуда мне такие тонкости знать? А, вспомнил. Картина же есть про дележ имущества. Правда, там два брата добро делят, но смысл все тот же.
— Отделиться, отселиться от отца и матери, так?
— И пай земли свой хотел. Вон, Фирс-то отделился, а я чем хуже? Я что, бате своему неродной?
— Значит, Тимофей Паисиевич, вы утверждаете, что убили отца из-за его отказа дать вам земельный пай?
— За то и убил, — горько вздохнул Тимофей. — Вот этими вот руками.
Положив обе руки на стол, словно приглашая надеть еще несуществующие здесь наручники, сказал:
— Вяжите меня. Грех я великий совершил, ибо заповедал Господь: «Почитай отца и мать; и: злословящий отца или мать смертью да умрет». — Закатив глаза, Тимофей выдал еще одну цитату: — Кто ударит отца своего, или свою мать, того должно предать смерти.
Эх, ну только что передо мной сидел вполне нормальный человек. А теперь его на Писание пробило.
Чистосердечное признание — это славно. Это просто замечательно. Вяжем мужика и везем в город, а свидетелей потом вызовем. И к вечеру, ну, пусть завтра, ближе к утру, окажусь дома, а там Нюшка приготовит что-нибудь вкусненькое. И спать улягусь на мягкую постель, а не на жесткую лавку.
