Расследования возвращают его к жизни после невероятных событий. Теперь он стал свидетелем любви и предательства между юной врачихой и девушкой похожей на Ленку. Снова за границей, он готов揭开新的秘密，但每一步都伴随着危险和背叛的阴影。
И не боится товарищу прокурора хамить? Значит, либо совсем с головой не дружит, либо брякает, что попало и ничего не может с собой сделать. Есть такой тип людей — вначале скажут, потом спохватятся, но уже поздно.
Открыв дверь, кивнул женщине на стул для посетителей, снял шинель и фуражку и уселся напротив, на свое место.
— Слушаю вас внимательно, — сказал я. Сам терпеть не могу таких слов, но женщина прямо с порога меня завела. Но потом решил, что надо помягче: — Скажите — что вас сюда привело?
Женщина одарила меня неласковым взглядом и сообщила:
— Хочу я вам жалобу подать.
— Вы уже бумагу составили? — поинтересовался я.
— Бумагу? Как я ее составлю? — не поняла жалобщица. — Я из бумаги только выкройки составляю, если пиджак заказывают. Но их нечасто заказывают.
М-да, совсем тяжелый случай. Хамоватая и туповатая. Кажется, правильно сделал Ухтомский, что сразу ее выгнал. Но я-то человек воспитанный, обязан выслушать.
— Вы жалобу уже написали?
— А чего это я должна писать? — возмутилась женщина. — Я пришла, вы и пишете.
Если не знает грамоты, тогда простительно. Сам составлю.
Вытащил лист бумаги, снял крышечку с чернильницы, вооружился ручкой, начал составлять «шапку» — «исправляющий некоторые обязанности товарища прокурора Череповецкого Окружного суда, коллежский асессор Чернавский Иван Александрович, в своем рабочем кабинете записал жалобу…»
— Давайте, как положено.
Жалобщица по фамилии Прыгунова, звать Софья Ильинична, двадцати трех лет, православного вероисповедания, девица, проживает вместе со вдовой матерью на улице Благовещенской, в собственной половине дома. На жизнь зарабатывает шитьем.
— Софья Ильинична, для начала изложите суть жалобы, а потом мы вместе поразмыслим — как ее правильно составить?
— Вы прокурор, вы и мыслите. А мне мыслить нечего — избили меня, всю харю исцарапали.
— Да, вижу, что лицо исцарапано, — с сочувствием заметил я.
— И не только харю, но и плечи с титьками. Показать?
В прежние времена я бы смутился от подобного предложения, но сейчас отреагировал спокойно:
— Титьки у коровы, а у женщины грудь. Показывать ничего не надо, я не врач. Скажите — кто же вас так отделал?
— Дашка Чистова меня побила, вместе с матерью, — сказала Софья Ильинична. Кивнув на лист бумаги, лежавший передо мной, приказала: — Так и пишите — били меня вдвоем.
