Расследования возвращают его к жизни после невероятных событий. Теперь он стал свидетелем любви и предательства между юной врачихой и девушкой похожей на Ленку. Снова за границей, он готов揭开新的秘密，但每一步都伴随着危险和背叛的阴影。
Я и спрашиваю — ты кто такой, чтобы тебе платить? Да еще не пять, как прежде, а десять копеек.
— А за что платить? — заинтересовался я.
Неужто здешняя «стоянка» платная? Да быть такого не может. Ладно, если бы была коновязь, к которой привязывают лошадей — типа, за «амортизацию» жерди, а тут, стоит себе пролетка и стоит. Места свободные есть, а то, что кобыла роняет «яблоки» — привычное дело. Их потом дворник в кучу сгребет, а предприимчивые черепане утащат на сад-огород. Или и у нас, как в Москве у выгодной гостиницы?
— Сбор полицейский, — сообщил «мой» извозчик.
— Сбор полицейский? — с удивлением переспросил я. — А кто этот сбор учредил?
— Как это кто? Его благородие, унтер-офицер Яскунов, городовой наш, — ответил извозчик. — Ежели кто на почтовую станцию приезжает, ждет пассажира с почтовой кареты, чтобы в город везти, должен пятак за день платить. Мне седок двугривенник платит от города. Про пятак у меня возражений нет, а почему теперь десять? Я сюда седоков кажий день вожу, а то и не по одному разу, если по десять копеек, так за неделю — почти рубль набежит.
— Десять, потому что его благородие так сказали, когда с господином исправником в Луковец уезжали, — веско заявил Гаврило.
— А кто городового уполномочивал полицейский сбор собирать? — поинтересовался я.
— Кто упал и намачивал? — вытаращился Гаврила.
Неужели слово такое сложное? Придется перевести на доступный язык.
— Кто Яскунову приказал сбор с извозчиков собирать?
— Так ваше благородие…
— Высокоблагородие, — перебил я, кивая на петлицы. — До седых волос дожил (и всего-то одна седая прядка у мужика), а в чинах не научился разбираться? И отчего простого городового благородием величаешь?
— Виноват, — вытянулся по струнке Гаврила.
Никакого полицейского сбора нет, и быть не могло.
