В душу заливалось теплое удовлетворение после заседания мирового суда, когда решение в мою пользу неожиданно наскочило в окно. Теперь я свободен от скверных обвинений и пытался понять смысл нового дня, полного загадок и возможностей. Книжная лавка города мечтала стать частью моего пути — вот что думалось мне....
— Иван Александрович по дороге кушать захочет, а у нас ничего нет.
— Мадмуазель, поменьше болтай, — посоветовала матушка. — Не умрет твой Иван Александрович до Твери.
Госпожа министерша опять занялась рукоделием. Кстати, она ведь что-то вязала, когда мы ехали из Петербурга в Москву. Или мне померещилось? Если вязала, то должны быть готовое изделие, или нет?
— Канеш-на не помрет, но оголодает. Вон, в этой Москве Иван Александрович с лица спал, осунулся, скоро с него штаны спадут.
— Анна Игнатьевна, ты за меня не переживай.
Почта, которая доставляла нам корреспонденцию козьими тропами — из Череповца в Санкт-Петербург, потом на Московский почтамт, а дальше уже по московским адресам, где мы изволили гостить, настигла почти на перроне вокзала. Не сомневаюсь, что некоторые письма, отправленные Леночкой из Череповца, отыщут меня тогда, когда в них отпадет надобность.
В данный момент я читал письмо от господина Абрютина, который выражал мне свое величайшее неудовольствие. Дескать — он, по своим источникам узнал, что в августе месяце в Череповец приедет сам губернатор. Неужели я, порось неблагодарный, не мог предупредить друга? Нет, разумеется напрямую Василий меня поросенком не называл, а подразумевал свинство с моей стороны.
Ишь, не верит господин исправник, что я о ревизии губернатора не знал.
Исправник, разумеется, в случае недовольства губернатором учреждений земства тоже останется виноват — он за все отвечает, даже за органы местного самоуправления, но земство — оно и есть земство.
— Аня, а почему ты Ивана опять по имени-отчеству называешь? — поинтересовалась маменька.
