Ночь затянула город в мрак, когда он окончательно проснулся, уже облаченный и вооруженный всем необходимым для следователя: бумагами, принадлежностями и неотъемлемой папкой. Вместе с ним дремала Анька, но тот резко ее разбудил, увещевая остаться в постели еще немного. Просыпается августовская ночь, а надежды на то, что завтра не придется рано приходить на работу, кажутся сонными и бессмысленными для девушки....
Хотел сразу бежать, народ звать, но уж больно на Митьке раки хороши были, особенно те, что глаза выедали. Не удержался, в бадейку собрал, а дружка притопил. Раков удачно продал, а там пошло и поехало.
— Убийство доказать не смогли, а если бы и доказали, так по малолетству Андрюшка еще не ответчик, — подумал я вслух. — Время прошло, а память осталась.
— Вот-вот… — вздохнул пристав. — Лучше бы ему уехать куда, а куда уедешь? И время было такое, что так запросто с места не сорвешься. Дом в Череповце свой, хозяйство.
— И как он живет? — поинтересовался я.
— Так вот и живет. Рыбу ловит, себе варит. Иной раз проезжим удается продать — свои-то у него ничего не берут.
Кажется, за всю свою жизнь — хоть ту, а хоть эту, такого не видел. Хибарка не просто старая, а супердревняя, словно полуземлянка, уцелевшая со времен польско-литовского нашествия. Стены и крыша проросли мхом, а на крыше, для полноты картины, еще и кусты растут.
Дверь расхлябанная, вместо петель приспособлены куски кожи. Никаких вам сеней. Как он тут зимой выживает?
А уж внутри!
Запах такой, что на глаза наворачиваются слезы. Кажется, смесь тухлой рыбы, прокисшей еды и нечистот.
Места гораздо меньше, чем в бане. Посередине не печь даже, а очаг, сложенный из речного камня, труба, само-собой, отсутствует. Над очагом висит котелок. Углы завалены узлами и тряпками, поленьями (не иначе спер!). Из всей мебели одна лишь лавка, на которой нынче спал хозяин.
Сам Ракожор не соизволил проснуться, зато куча старого тряпья в углу зашевелилась, и оттуда послышался лай собаки. Причем, сама псина нам не показывалась.
