В Град Ярославле, где залегает глубокая древность и таинственное прошлое, Валерий Замыслов находит идеальное место для воплощения былых времен. Сюжет охватывает тысячелетие жизни русского народа, создавая необыкновенную атмосферу древних холмов и величественных замков, словно возвращающихся к жизни из глубин веков. Его эпические произведения дарят читателям не только погружение в историю, но и яркий портрет настоящего русского человека....
Был он стар и седовлас, серебряная волнистая борода окаймляла сухощавое большеглазое лицо, напоминающее лик одного из чудотворцев, длинные волосы были перетянуты на выпуклом лбу кожаным плетеным ремешком; поверх белой рубахи — холщовый фартук, выпачканный красками.
— Тебе чего, сыне?
— Прости, отче. Любо мне на работу изографа глянуть.
— Из праздного любопытства?
— Нет, отче. Душа того просит.
Мастер пристально глянул в открытые глаза Первушки.
— Кажись, не лукавишь. Глянь.
— Спасибо, отче… Много ли понадобится времени, дабы икону изладить? — вопросил Первушка и тотчас опомнился: и до чего ж бестактный вопрос задал он искуснику.
— Запомни, сыне. Когда мастер в изделье душу свою вкладывает, то о бренном времени не помышляет, иначе выйдет из его рук никчемная поделка.
— Ради Бога, прости меня, отче. Молвил ты истину, по себе ведаю.
— По себе?.. Аль что с душой ладил?
— Подоконники, крыльца и петушки на кровле, когда деревянной резьбой их украшал.
Изограф кисть отложил, ступил к Первушке и, вновь пристально посмотрев в его чистые, распахнутые глаза, возложил на его плечи свои легкие чуткие руки и проникновенно изронил:
— Зело богоугодны твои помыслы, сыне. Ныне многие храмы лютым врагом загублены. Зело надобны искусные розмыслы, дабы православную Русь новыми дивными храмами изукрасить. Исполать тебе, сыне.
Первушка смутился, лицо его порозовело как у красной девицы.
"— Да я… да я, отче, только в помыслах. Надо допрежь от злого ворога избавиться.
— Так, так, сыне. Как звать тебя?
— Первушка, сын Тимофеев. Из града Ярославля прибыл.
— К владыке Кириллу? Благое дело. А меня отцом Андреем кличут.
— Как Андрея Рублева, кой Троицкий собор расписывал?
Иконописец добродушно улыбнулся.
— То мастер от Бога. Многие помышляют походить на искусного изографа, но сие пока никому не под силу, ибо божественный промысел дается редкому человеку.
Первушка, осмелев, подошел к заготовленной иконной доске, внимательно осмотрел ее.
— Уже клеем промазана?
— Осетровым.
— А затем что?
— Затем надо проклеить доску тонким холстом и покрыть густым левкасом. Зришь плошку с белым, как сметана, раствором? Сие и есть левкас… А вот другая доска уже проклеена и просушена, и на ней творится список Пречистой Богородицы… А теперь посиди и помолчи, сыне.
