Автор
Несчастный молодой человек, обреченный стать жертвой злых слухов и зависти, прячется от мира среди священников. Ева, осознавая бесконечность своей вины, стремится уйти из тени, но каждый шаг увеличивает напряжение и рискует раскрыть все свои грехи. В церкви она чувствует себя наиболее безопасно, однако это лишь временная защита перед неизбежным разоблачением....
— Взгляд, которым она одарила свою компаньонку-гренадершу, явственно говорил: «Ну что, довольна?», словно она произнесла это тоже вслух. — Я графиня Уэррен, а это моя камеристка, Хенриетта Лафонтен.
Графиня Уэррен… имя женщины отозвалось эхом в мозгу Адама. Какое-то смутное воспоминание царапнуло память. Определенно, он что-то слышал о ней. Внешность дамы говорила сама за себя, поэтому его не удивил ни ее титул, ни столичный выговор — чеканные согласные и ленивые, протяжные гласные звуки. Эту разновидность языка Адам называл про себя лондонским ироничным диалектом.
Однако Адама озадачило, что графиня представила ему свою горничную. Перед словом «камеристка» она сделала едва заметную паузу, словно не могла решить, как же назвать великаншу.
Он учтиво поклонился.
— Рад знакомству с вами, леди Уэррен. Мое имя — преподобный Адам Силвейн.
Хенриетта почтительно присела в реверансе.
— Ваша проповедь — прямо бальзам на душу, преподобный.
Горничная буравила Адама пронзительным взглядом. Ее маленькие блестящие глазки напоминали черные ягоды смородины, запеченные в сдобном тесте.
— Да, можно сказать, она успокаивает, как колыбельная, — улыбнулся пастор.
Леди Уэррен замерла. На одно краткое мгновение она прищурилась. Большинство не заметило бы этого.
Но Адам заметил.
В следующий миг слабая рассеянная улыбка скользнула по ее лицу, так улыбнулась бы королева крестьянскому ребенку, протянувшему ей маргаритку.
— Еще раз благодарю вас, преподобный, и до свидания. Идем, Хенни.
— До свидания, — вежливо отозвался пастор и, пряча кривую усмешку, отвесил изящный поклон.
Он подозревал, что церковь утратила прелесть новизны в глазах графини. Едва ли капризная дама появится здесь вновь.
Уходя, Хенриетта подмигнула ему.
Глава 2
Ева уселась в карету и хмуро заключила: должно быть, душа ее и вправду так безнадежно черна, что неподвластна ни исцелению, ни духовному обновлению.
А священник настоящий наглец. Еще и дерзить вздумал, упомянув о колыбельной.
— Вы храпели, — заявила Хенни тоном обвинителя.
— Вот еще глупости, ничего подобного, — вяло возразила Ева.
