Автор
Несчастный молодой человек, обреченный стать жертвой злых слухов и зависти, прячется от мира среди священников. Ева, осознавая бесконечность своей вины, стремится уйти из тени, но каждый шаг увеличивает напряжение и рискует раскрыть все свои грехи. В церкви она чувствует себя наиболее безопасно, однако это лишь временная защита перед неизбежным разоблачением....
— Ее голос звучал ровно и немного насмешливо, словно худшее, что могло случиться, уже произошло, и ничто отныне не вызовет в ней и тени волнения. — Ты такой мрачный и хмурый.
— Мне передали одну вещь, некогда принадлежавшую тебе. Я хочу вернуть ее. — Оливия собиралась отпустить очередную колкость, но прежде чем она успела раскрыть рот, Адам сунул руку в карман и достал миниатюру. — Дай ладонь, Оливия.
Язвительно усмехнувшись, она протянула ладонь, и Адам вложил в нее миниатюру."
"Рука Оливии дрогнула, словно крошечный портрет был раскаленным железом, только что вынутым из кузнечного горна.
Адам протянул руку, спеша поддержать кузину, но та резко мотнула головой, не желая, чтобы к ней прикасались.
Глядя на свое юное лицо, изображенное на портрете, она прерывисто вздохнула, потом перевернула миниатюру и взглянула на надпись, выведенную ее рукой.
Повисло долгое молчание.
Оливия не стряхнула его руку. Наконец она заговорила слабым надломленным голосом:
— Откуда у тебя эта вещь? Тебе отдал ее…
Адаму вдруг пришло в голову, что уже давно никто не слышал, чтобы Оливия хоть раз упомянула имя Лайона. И едва ли кто-то решился бы произнести его при ней. Он понял, что должен это сделать. Должен вернуть кузину к реальности. Заставить ее подумать и принять решение.
— Нет. Я получил миниатюру не от Лайона, — произнес он быстро и нетерпеливо. — Думаю, он недавно отдал ее другому человеку, который и доверил ее мне. Неведомо почему. Не могу сказать тебе, кто этот человек. Долг священника обязывает меня хранить тайну. Я рассказал тебе все, что мне известно. Полагаю, ты подарила Лайону свой портрет.
Некоторое время Оливия молчала, тяжело дыша.
— Почему? — гневно бросила она срывающимся голосом.
В ее глазах блестели слезы, сжатые губы побелели. Адам знал, что она терпеть не может плакать — не хочет, чтобы к ней относились как к ребенку. Должно быть, слезы вызывали у нее еще бо́льшую ярость. С тех пор как исчез Лаойн, никто не видел Оливию плачущей.
