Взгляды изменились с той временной редкости до настоящего момента, когда накануне весны здесь повесили виселицу. Трехстолбовый помост и трое несчастных фигур на нем напоминают о забытом сельсовете и его позорной трибунале.
– Обещание далось Дмитрию с великим трудом, но в голосе слышались решительные нотки.
– Мне нужно выйти наверх. – Пальцы Габи скользнули по холодному металлу ошейника, проверяя его на прочность. Самой ей его не снять, но Дмитрий снимет. По собственной ли воле… По ее ли приказу… Но нужно дать шанс, нужно позволить ему принять решение добровольно. – Я буду держать себя в руках. Обещаю. – Это сложно, но ради дочки она готова на все. – Я никого не трону. Ни в доме, ни за его пределами.
Он слушал и… не верил. У него до сих пор получалось ее любить, но больше не получалось ей доверять.
– Я не могу, Габи. – Дмитрий сделался не просто бледным, а смертельно бледным, и она испугалась, что своей неуемной жаждой могла причинить ему непоправимый вред. – Я обещал тебе и обещал твоей нянюшке. Ты должна меня понять, должна выслушать!
Она слушала. Только не его хриплый голос, а тихие, едва различимые шаги. Слышала тяжелое дыхание и шелест юбок. И еще до того, как дверь в темницу распахнулась, Габи знала – нянюшка вернулась!
Высокая, худая, дочерна загорелая, с седыми, словно припорошенным пеплом волосами, она остановилась посреди темницы, тяжко вздохнула, а потом сказала:
– Все, я вернулась, дети.
– Нянюшка! – Габи бросилась к ней, позабыв про цепь, и на цепи этой повисла. Псица… смертельно опасная псица… Из глаз хлынули слезы не то боли, не то горя, не то облегчения, а может всего сразу. Дмитрий обхватил ее за плечи, ослабил натяжение цепи, просунул пальцы под ошейник.
– Я принесла то, за чем уходила. – Одной рукой нянюшка погладила Габи по голове, как когда-то в далеком детстве, а второй достала что-то из складок юбки. Еще один ошейник… Серебряный, тонкий, изящный, больше похожий на украшение. Габи где-то уже видела похожий. Или его и видела?
Да, в дедовой лаборатории. То ли алхимической, то ли химической. Он лежал в каменной нише на черной бархатной подушечке, словно был не ошейником, а царской короной.
– Не надо, детка. – Дед сделал глубокий вдох, взял с полки какую-то тряпицу, принялся перевязывать ей руку. – Не трогай его.
