Море медленно вздыхало под тяжестью обломков, и его глухие стоны скрадывались в ночную тьму. Подавленное состояние после известий о трагедии на заставе переполняло сердце, смешиваясь с резкой злобой, что бросилась мне тогда в лицо капитану третьего ранга Конохову. Именно такую атмосферу и жестокость описывает эта история в гроте ущелья женщин....
Начальник отряда все задавал и задавал вопросы, а затем, когда, видимо, созрело у него решение, распорядился:
– На Кувшине круглосуточный офицерский наряд. С кораблем Конохова связаться немедленно. Определите совместные действия и доложите мне. План усиления охраны участка одобряю. Действуйте.
Полосухин неспешно положил трубку и минуты две-три смотрел на телефонный аппарат, словно ждал от него совета, как свести концы с концами: и наряд офицерский на Кувшин, и с Коноховым встретиться, и Лену с сыном без отцовского призору не оставить.
– Чует мое сердце, не на день, не на два закрутится, – как бы отвечая самому себе, проговорил Полосухин. – А если этот шум весь пустозвонный, тогда еще дольше. Пока не убедишься, что зря. Не день пройдет, – снова, как бы объясняя самому себе, повторил Полосухин. – Отсюда и плясать начнем.
– Частая смена не годится, – не согласился я с Полосухиным.
– По логике, верно все. Только жизнь иной вариант сегодня предлагает. Ты не думаешь, как Лена будет себя чувствовать? Не в гости к теще на блины отправишься. И если еще заштормит, сколько можешь там пробыть? Не думал?"
"– Сам-то подумай, если что не так застава сделает, не учтем мы если какую деталь, как командование расценит? Уход начальника от ответственности! Самоотстранение от командования заставой в сложной обстановке? Что это, как не трусость?
– Эка, куда хватил, комиссар… Не на ту педаль жмешь.
– И все же, на остров высажусь я. Прошу послать со мной Гранского. Он опытный.
– Дрогнуть может, если что. Как в шторм.
– Ничего. Пусть.
