В тени мрачного подъезда, где воздух напоминает смрад уничтоженной кладки змеиной шерсти, медленно продвигаешься к закрытой двери. Открыв её хлипкой защёлкой и сдерживая вздох от нестерпимого запаха, чувствуешь себя вдвоём с оружием против всей жуткой тьмы улицы.
Так что я просто зажимаю её рот ладонью и прожигаю таким взглядом, чтобы она точно поняла, что я не шучу:
— Если ты ещё хоть раз скажешь что-то в этом роде, я тебе обещаю — запру в одном помещении с Лёхой, а он у нас любитель поговорить далёким от цивилизованного языком. — Если она меня считала… гм… сквернословом, то Лёха мог смело дать мне сто очков вперёд. — И вот ещё что, — хмурюсь. — Кто сказал, что мы друг другу чужие? По-моему, мы познакомились ближе некуда.
От моего красноречивого взгляда Бэмби вновь краснеет и кивает, и я освобождаю её губы.
Отхожу к кровати, повернувшись к девушке спиной, и слышу её тихий всхлип.
— Макс!
Поворачиваю к ней лицо и вижу слёзы в её глаза. Бля, ну она же всё время была у меня на виду; какого невидимого врага я упустил из поля зрения, что она снова рыдает?
— В чём дело?
— Что с твоей спиной?
Зажмуриваюсь и мысленно даю себе затрещину: я совершенно забыл об этих проклятых ожогах от сигарет. Хорошо, что все остальные следы или уже едва заметны, или спрятаны от её глаз одеждой: не хотелось бы стать вторым Ноем во втором Вселенском потопе…
— Ничего, детка, всё в порядке.
— Ничего не в порядке! — переиначивает мои слова. Чёрт, кажется, у неё начинается истерика. — Кто с тобой это сделал?!
Позволяю себе обречённый вздох.
— Женщина, которую я десять лет называл своей матерью.
Нина застывает на месте столбом, и на её лице отражается неописуемый ужас: она знает, что такое насилие со стороны отца, но, кажется, не представляет, что до такого могла опуститься и мать.
— Боже, Макс, — сильнее всхлипывает Нина. — Мне так жаль…
Даже на секунду не сомневаюсь в искренности её слов, потому что она не тот человек, который стал бы врать. И, если раньше жалость меня раздражала и бесила, то сейчас она показалась мне ментальной версией «Банеоцина».
Девушка обходит меня по кругу и тормозит за моей спиной. К ожогам прикасаются её нежные пальчики, и я готов поклясться, что раны начали затягиваться.
— Не больно? — с тревогой спрашивает Нина.
Её безосновательный страх вызывает у меня улыбку.
— Эти раны давно зажили, детка. — Без обмана: раны на теле всегда затягиваются быстро, а вот на душе могут остаться и навечно. — Перестань реветь и иди сюда. Ксюха мне голову оторвёт, если увидит тебя заплаканной."
"Почему-то вот даже не сомневался в правдивости своих слов, но я раньше Ксюхи закатаю себя в асфальт, если сделаю Нине больно.
