В тени мрачного подъезда, где воздух напоминает смрад уничтоженной кладки змеиной шерсти, медленно продвигаешься к закрытой двери. Открыв её хлипкой защёлкой и сдерживая вздох от нестерпимого запаха, чувствуешь себя вдвоём с оружием против всей жуткой тьмы улицы.
"
"— Жизнь научила меня не обращать внимания на всё, что говорят до слова «но», — тихо отвечаю я, и дрожь в голосе выдаёт мои эмоции с головой.
Макс осторожно, как будто боится сделать больно, целует мой лоб, потом глаза, щёки, нос, подбородок и у самых губ тормозит.
— Скандала не будет, — повторяется он. — Но это не значит, что я сделаю вид, что всё в порядке.
Мои возражения он глушит поцелуем, который подогревается его злостью, и поцелуй в итоге выходит обжигающим. Мы вместе принимаем душ, и всё это время я пытаюсь охладить Макса хоть немного, но ничего не помогает: кажется, от него даже холодная вода нагревается до состояния кипения.
Родительница на кухне старательно делает вид, что занята, но я прекрасно вижу, что она всего лишь отчаянно пытается вспомнить, где в её доме находится та или иная вещь, ведь квартира с детства висела на мне. А уж если мне это видно — то Максу подавно.
— Ниночка, — натянуто улыбается мама и тянет ко мне руки.
Но на её пути возникает Макс, который полностью закрывает меня собой.
— Интересно, как давно вы вспомнили её имя? — тихо и спокойно спрашивает он, но от его тона меня вновь бросает в дрожь. — Когда она сбежала, лишив вас бесплатной рабочей силы? Или когда ваш покойный муж перенёс свой гнев на вас, лишившись «девочки для битья»? А может вчера, когда поняли, что ничего, кроме как бухать, в этой жизни не умеете?
Скандала, как Макс и обещал, не было, но вместе с тем уж лучше бы он орал во всё горло — не было бы и вполовину так страшно. А уж родительница и вовсе была белее мела; наверно, у неё что-то случилось с голосом, раз она не нашлась с ответом — мне-то на подобные реплики она бы уже давно указала моё место в обществе…
— Вы знаете, что чувствует маленький ребёнок, когда родитель, который дан ему для воспитания, любви и защиты, вместо выполнения этих трёх обязанностей, смешивает его жизнь с дерьмом? Когда отец, который должен был научить её ездить на велосипеде, катать на плечах и рвать в клочья любого, кто причинит ей боль, сам поднимает на дочь руку? Или когда мать, которая должна была лечить её разбитые коленки, сбивать температуру, когда она болеет, и утешать, когда очередной придурок вроде меня разбивает ей сердце, тупо отсиживается в сторонке, радуясь, что не по её шкуре сегодня херачат наковальней? — Макс тяжело дышал, как разъярённый бык, перед которым помахали красной тряпкой.
