В тени мрачного подъезда, где воздух напоминает смрад уничтоженной кладки змеиной шерсти, медленно продвигаешься к закрытой двери. Открыв её хлипкой защёлкой и сдерживая вздох от нестерпимого запаха, чувствуешь себя вдвоём с оружием против всей жуткой тьмы улицы.
— Ибо использовать бранные слова при сударыне барин запретил, а кроме мата холопу ничего на ум не приходит."
"Все эти перебранки воспринимаю побочно, потому что именно в этот момент Макс наклоняется к моему уху и тихо шепчет, посылая по телу волну мурашек:
— Я всё ещё хочу тебя на заднем сиденье своей тачки.
Мои колени мелко дрожат, и мне приходится ухватиться за руки парня, чтобы не упасть. Оглядываюсь через плечо, и только сейчас понимаю, что мы ехали на той самой — «подходящей» — машине, и что-то подсказывало мне, что всё это неспроста.
Рот сам приоткрывается, чтобы организм в полном объёме получил нужную дозу кислорода, но лёгким его всё равно не хватает. И, наверно, мои зрачки расширяются до размеров Чёрной дыры, потому что, когда поднимаю лицо на Макса, его собственные глаза становятся цвета тёмной грозовой тучи.
Когда он совершенно не целомудренно впивается в мои губы, будто хочет выпить всю без остатка, я отчаянно пытаюсь ухватиться хоть за что-то, чтобы не потерять связь с реальностью, но даже мысли о том, что мы — на университетской парковке в окружении друзей, не особенно помогают.
— Ну в точности как Кир, — хохочет Егор, и именно это отрезвляет меня. — Помниться, ты, Макс, первым тогда приготовился блевать, а теперь сам готов съесть собственную девушку.
— Я много чего хочу с ней сделать, но точно не съесть, — скалит свою волчью пасть Максим, и от двусмысленности его ответа компания заходится смехом, а я краснею до кончиков волос.
— Боже, избавьте меня от подробностей! — зажимает Лёша уши руками.
Мне становиться совершенно неловко, и я прячу лицо на плече Макса.
— Бессовестные мальчишки! — притворно злится Ксюша. — Хватит уже смущать девушку!
Посмеявшись беззлобно, парни трогаются с места и бредут в сторону главного входа; ревнивый Макс не отпускает моей руки и, кажется, собирается сопровождать меня до самой двери аудитории, особенно после того, как замечает Алису. Внимательно наблюдаю, как ходят желваки на его лице, пока он испепеляет взглядом удаляющуюся спину Кокориной.
— А любимым тебя называть мне тоже пока нельзя? — копируя его невинный тон, спрашиваю. Выражение лица у Соколовского меняется в сотый раз за утро — теперь оно становится задумчивым, и я спешно подкидываю аргумент в свою защиту: — Это не одно и то же с «сам-знаешь-какой» фразой. Не знаю, когда придёт этот твой «особенный» день, но сил ждать нет уже сейчас.
Пару минут Макс смотрит куда-то сквозь меня.
