Утро началось уныло. Я только собралась подняться после долгого дневного отдыха, но заметка в газете привела меня обратно к кровати. В коридоре стучала горничная, и перед глазами неотрывно висела тонкая бумага с загадочными новостями – казалось, каждая страница затягивает мое сердце еще глубже.
Евгений расплачивался с извозчиком на углу Неглинной и Театрального и, по-видимому, намеревался остаток пути до гостиницы пройтись пешком.
Намеревался – до того, как поднял голову и увидел меня: в казенном полицейском экипаже в компании Кошкина.
Глава тридцатая
Наша неповоротливая колымага как раз объезжала еще более неповоротливую телегу, так что мы притормозили, и этого времени вполне хватило Ильицкому, чтобы оценить обстановку. Я страшно волновалась, выдумывала правдоподобную ложь и всерьез рассматривала вариант спасаться бегством. Ильицкий же, пользуясь заминкой кучера, приблизился и выставил трость, и вовсе преграждая экипажу путь.
То, что перед ним была полицейская карета, его ничуть не смущало.
– Куда направляемся, мил человек? – с деланым добродушием поинтересовался он у Кошкина, сидящего на козлах.
Должно быть, он решил, что Кошкин арестовал меня и везет в полицейские застенки. Ну а что, право, он еще мог подумать? Впрочем, не дослушав ответа Степана Егоровича, он оповестил:
– Я, позвольте, прокачусь с вами.
– Боюсь, это не очень хорошая мысль, лучше вы… – начал было Кошкин, но смешался и умолк, видя, что Ильицкий уже забрался в экипаж. Так что лишь выдавил: – Ну, хорошо."
"С людьми – даже с теми, кто причисляет себя к знати и сливкам дворянского общества, – Кошкин обычно держался ровно, с чувством собственного достоинства, не переходящим, однако, в развязность. Но я отлично видела, как пасует он всегда перед Ильицким и, наверное, особенно остро вспоминает о своих происхождении и статусе. И Ильицкий явно это видел. Мне ужасно стыдно становилось в такие моменты за Евгения: все внутри у меня сжималось при мысли, что сейчас он отпустит какую-нибудь отвратительную бестактность, унизит Кошкина. А это было вполне в его характере. Не хочу бросаться словами, будто никогда не прощу ему этого, но, без сомнения, подобное его поведение вызвало бы между нами очередную размолвку, и не малую. Такие мысли роились у меня в голове, пока Ильицкий устраивался рядом со мной. И даже волнение от необходимости объясняться несколько отступило. Тем более что Ильицкий пока ни о чем не спрашивал. Катерина молчала, кажется, уже ничему не удивляясь.
Под аркой в Третьяковский проезд лежало бревно, не давая двигаться дальше. Полицейский на козлах ругнулся чуть слышно:
– Опять, что ли, мостовую разбили? Что за беда с дорогами!..
– Не шуми, – вяло бросил Кошкин, – так по Театральному и поедем до Лубянской площади, а там по Старому проезду[45] – и к нам, на Ильинку.
