Утро началось уныло. Я только собралась подняться после долгого дневного отдыха, но заметка в газете привела меня обратно к кровати. В коридоре стучала горничная, и перед глазами неотрывно висела тонкая бумага с загадочными новостями – казалось, каждая страница затягивает мое сердце еще глубже.
Куда торопиться?
– Так темнеть уж скоро начнет, Степан Егорыч! Чем такой крюк делать, лучше я сейчас дворами…
Сказав так, он и правда начал заводить лошадей в ближайшую узкую подворотню в Китайгородской стене. Кошкину, кажется, это не понравилось, но он ничего не сказал.
– От… ну куда прет? – снова заворчал кучер. – Допился до зеленых чертей, и теперь море по колено!
Я отметила краем глаза, что из темноты навстречу карете идет человек в рваной потрепанной телогрейке, и подумала, что для праздношатающегося пьянчужки, каких в подобных подворотнях уйма, он идет довольно твердой походкой. Но я так и не продолжила мысль, потому что в этот миг к нам, в незастекленное нутро кареты, повернулся Кошкин и поймал мой взгляд. Шумно вздохнул, посмотрев и на Ильицкого – мы с Евгением сидели рядом, по ходу движения кареты, Катюша напротив нас, досадливо морщась, когда экипаж подскакивал на выбоинах.
– Позвольте все же, господин Ильицкий, высадить вас у «Славянского базара». Я настаиваю, – сказал Кошкин теперь с нажимом.
Я решилась, наконец, поднять глаза на Евгения, чтобы увидеть его реакцию – и правда ему совершенно нечего делать в участке. Ильицкий же вовсе, казалось, ничего не слышал – он напряженно вглядывался в перспективу узкого проезда, а потом вдруг подался ко мне, будто желая обнять. Обнял, но, не ограничившись этим, повалил сперва на деревянное сиденье экипажа, а потом спихнул на пол между сиденьями и придавил сверху. Все это произошло столь быстро и неожиданно, что я не успела и ахнуть.
И лишь когда с резким свистом в деревянную спинку сиденья вошла пуля, оцарапав мне щеку россыпью щепок, я осознала, что тот человек в телогрейке шел, чтобы нас убить. Потом был еще один выстрел, и еще, и еще – совсем близко, будто над моей головой. Но я не видела ничего – мы упали так, что я лежала, полностью накрытая Ильицким, и утыкалась лицом ему в плечо. До боли в пальцах впиваясь в его руку, я одно лишь понимала: раз слышу и чувствую биение его сердца – мы еще живы.
До меня донесся глухой стук об пол, и я отстраненно подумала, что Катя поступила правильно, последовав нашему примеру и упав. О Кошкине и кучере я словно бы вовсе не помнила. Единственная мысль, которая вязко, как патока, тянулась в моем мозгу и все не могла оформиться, что нужно считать выстрелы. Их должно быть шесть, а потом можно будет снова начать дышать.
