Утро началось уныло. Я только собралась подняться после долгого дневного отдыха, но заметка в газете привела меня обратно к кровати. В коридоре стучала горничная, и перед глазами неотрывно висела тонкая бумага с загадочными новостями – казалось, каждая страница затягивает мое сердце еще глубже....
Самого Щербинина-Сорокина я на рисунках так и не нашла.
– Изображений вашего дедушки, судя по всему, здесь нет? – решилась я наконец уточнить у Мари.
– Танака-сэнсэй говорил, что дедушка не любил, когда он его рисовал: если и удавалось сделать набросок, то дедушка злился и тотчас уничтожал его, – ответила Мари и странно ухмыльнулась. – Да и чему здесь дивиться: дедушка ведь служил в Иностранном ведомстве, значит, был шпионом. А я в книжках читала, что они не любят, когда их рисуют или фотографируют.
По правде сказать, ни я, ни дядюшка никогда не исключали, что родные Сорокина осведомлены о его настоящей деятельности в Париже… но как можно говорить столь безапелляционно?
– По-вашему, все, кто служит в Иностранном ведомстве, – шпионы? – уточнила я с усмешкою.
– Разумеется. Хотя, конечно, он никогда не признается. – И добавила столь серьезно, что мне захотелось расхохотаться: – Но у меня-то чутье на такие вещи. Раз я внучка шпиона.
Но я даже не улыбнулась, поскольку внимание мое вдруг привлек очередной рисунок: в карандаше были изображены двое мужчин в офицерских мундирах за карточным столом. Но гораздо больше меня поразил даже не рисунок, а подпись к нему: «А. Балдинскiй и П. Фомичъ за игрой въ покеръ. Аулъ Кутиша[54],10.04.1846».
Я поскорее спрятала рисунок среди других, чтобы не увидела Мари, но была в полном смятении. По информации Степана Егоровича, человека с фамилией Балдинский в Омске среди сослуживцев Щербинина никогда не было.
Хотя здесь верна лишь фамилия, но не имя – Балдинского звали Петром. Зато его партнер по картам как раз Петр. С фамилией Фомич…
Более всего похоже, что человек, убитый на балу у Полесовых, человек, которого мы знали как Балдинского, лишь взял себе этот псевдоним – Петр Фомич Балдинский. Но зачем? Чтобы напомнить кому-то здесь, в Москве, о своих боевых товарищах? Или лишь потому, что не мог использовать настоящее имя и выбрал вот такое – собирательное?
Но тогда вопрос: почему он не мог использовать настоящее имя? Еще один шпион?…
Голова моя шла кругом, и я чувствовала, что запуталась окончательно.
Пока я бессмысленно перебирала другие рисунки японца, я не расслышала, как с улицы донеслись звуки подъезжающего экипажа.
