Утро началось уныло. Я только собралась подняться после долгого дневного отдыха, но заметка в газете привела меня обратно к кровати. В коридоре стучала горничная, и перед глазами неотрывно висела тонкая бумага с загадочными новостями – казалось, каждая страница затягивает мое сердце еще глубже....
– Что за воспитание! Ужас!
– Да это ведь Полесовых детишки! – вмешалась еще одна дама, прижимая к себе подопечную, словно Мари и ее собиралась оттаскать за уши. – Чего еще от них ожидать! C’est scandaleux![27]
– Awfully![28]
– Ihnen soll peinlich sein![29]
Я была растеряна и не знала, что и думать. Вообще-то, для Мари нехарактерно обижать чужих, да еще и младших ребятишек. Да и Лёлечка просто так не будет плакать. Но ведь женщина правду сказала: это дети Полесовых, а от них всего можно ожидать…
Тотчас я гневно посмотрела на Мари, но не успела даже ничего спросить – та, взгляд которой был сейчас затравленным, выкрикнула со слезою в голосе:
– Он первый начал! Он на своем велосипеде чуть Лёлю не сбил – два раза.
Гвалт голосов нянюшек оборвался, потому как «показания обвиняемой» должны бы были заставить их пересмотреть позиции. Но одна из них, самая смелая, не успокаивалась:
– Надо же, врет и не краснеет ваша девочка! Про Арсюшу все знают, что он хороший мальчик – и муху не обидит.
Арсюша в это время прятался за ее юбку и размазывал по щекам несуществующие слезы. Скорее всего, Мари в этот раз сказала правду. Но даже если это и не так – я разберусь с ней после, а здесь… да как смеет эта женщина так говорить о моих детях!
Я перевела на смелую гувернантку взгляд – прямой и жесткий – и ровным голосом сообщила:
– Вашему Арсюше следовало бы задать приличную трепку. У меня нет причин сомневаться в правдивости слов моей воспитанницы.
И с вызовом окинула взглядом всех собравшихся гувернанток. К облегчению моему, желающих поспорить не нашлось, да и смелости в глазах той женщины поубавилось. Но она, изображая крайнюю степень возмущения, плотнее сжала губы, вскинула подбородок и дернула за руку своего подопечного:
– Мы уходим, Арсюшенька! Кажется, Пречистенский бульвар перестает быть местом для прогулок приличных семей!
И остальные похмыкали, дружно окатили меня осуждающими взглядами и некоторые тоже засобирались уходить – должно быть, из солидарности.
Прогулка однозначно была испорчена. Выждав еще полчаса, чтобы наш уход не был похож на бегство, я велела детям собираться, а те даже не возражали мне в этот раз.
А Мари меня удивила. Она сама подошла и, не поднимая взгляда, молвила с некоторым смущением:
– Спасибо… что заступились за меня.
