В Хароне нет времени или места — лишь бесконечные вода и теневые мертвецы, которые продолжают жить после смерти, цепляясь за остатки человеческого разума. Здесь действуют законы неопределённости как у Шредингера, где каждый миг может перевернуть реальность: ты можешь встретить живых или бездыханных в обалденных масках жизни и смерти....
Пока перезаряжал, Зубастик тремя прыжками запрыгнул на штабеля пеноблоков, провожаемый пулеметной очередью, и скрылся из вида.
Обратил внимание, что руки подрагивают. Все. Надо сделать паузу!
Стянул со спины рюкзачок, вытащил пачку патронов и стал методично набивать пустые обоймы Макарова, которые кидал прямо под ноги, в россыпь стреляных гильз. Неторопливые, сытые, щелчки заходящих в магазин патронов успокаивали. Слева на решетке повисла очередная обрюзгшая, синюшная морда, глядящая на меня голодными, обваренными буркалами.
Только к семи вечера прошли боты мостовиков, спешащие разводить мосты. Конвой ожидался не ранее, чем через час. Припозднились они что-то. К этому времени я упарился, будто на себе эти дурацкие пеноблоки таскал. Но продолжал грузить много и самозабвенно, будто для себя.
Михаил с Катюхой контролировали Октябрьскую набережную, навалив уже целые баррикады упокоенных, перегородивших набережную с двух сторон. Недобитый Зубастик бегал по территории, выжидая момент для нападения. Пару раз он считал момент удобным и получал несколько свинцовых пилюль от жадности, но, то ли у него совсем не было мозга, то ли я настолько устал, что с пары метров промахивался, но тварь все еще не упокаивалась.
Наконец, когда стемнело, Зубастик снова попробовал напасть, баржа заполнилась паллетами, а конвой появился.
Из кабины, защищенной, местами погнутой а кое где порванной, решеткой, я вывалился не чувствуя ног зато ощущая запредельное давление в мочевом пузыре. Вот такая трагедия — очень надо дойти хотя бы до борта, а никак.
