Хакан долго терпел, но больше у вас времени нет. Никто из вас больше не пройдет через его владения, разве что как челядь с веревкой на шее. Когда он двинет сюда свое войско, вам самые страшные старые песни покажутся детскими потешками. Те, кто не покорится хакану, будет убит. Ему нетрудно собрать десять тысяч конных воинов, и сейчас все они уже идут сюда. У вас был путь, – он взглянул на Улава, – чтобы спасти себя, признав власть хакана. Этих ничто уже не спасет, – он кивнул на Годреда и Свенельда с такой небрежностью, будто не он, а они сидели в плену со связанными руками. – Они вызвали слишком сильный гнев хакана. А ты, выбрав их в друзья, разделишь их участь. Хакан загонит вас всех в самые глухие болота, вы будете там одеваться в звериные шкуры и глодать сосновую кору, и даже внуки ваши, если они у вас будут, никогда не посмеюсь высунуть оттуда нос.
– Вёльва из тебя так себе! – прервал его Годред. – Пока что вся мощь хакана состояла в сотенном отряде каких-то рохлей, которых перестреляли двенадцатилетние отроки. А ты сам в первой же битве сквозь землю провалился на ровном месте, и непохоже, чтобы конница хакана спешила тебе на помощь.
– Когда ты увидишь конницу хакана, ты не будешь так дерзко задирать нос.
– Так мы сегодня же и выходим ей навстречу. Себя долго ждать не заставим.
– И знаешь что, Улав, – сказал Свенельд, – а давай-ка мы этого отважного мужа возьмем с собой. Думается мне, он нам еще пригодится.
* * *Около полудня от передового дозора долетел звук рога – не знак опасности, а лишь призыв остановиться. Движением руки Улав конунг передал знак дальше, и рядом с ним трубач тоже взялся за рог. Они ехали вчетвером – Улав, Гостимил и сыновья Альмунда – в передней части длинного строя, который теперь состоял из двух обученных дружин и нескольких сотен разнородных ратников. Шел второй день после выхода из Волоцка, и сегодня к вечеру они надеялись достичь Ратиславля.
Из-за поворота показалось несколько всадников, сопровождавших сани. Всадниками были вилькаи – Кожан и Белка, его товарищ. Вчера утром Кожан вернулся в стаю, но сама стая шла впереди войска, так что он находился не очень далеко. Сани были чужие, и что за ездок в них, если удостоился такого почетного сопровождения, пока было неясно."
"По мере приближения саней вожди все сильнее удивлялись. В них сидела древняя старуха – ссохшаяся, сгорбленная. Одета она была во все белое – белый овчинный кожух, но на голове повязан платок из шерсти черной овцы, и при виде него Улав конунг в изумлении раскрыл глаза во всю ширь.
– Старуха едет на тот свет, – заметил Годо. – Но зачем ее везут к нам?
– Видишь на ней этот черный платок? – ответил Улав. – Такой повязывают покойницам, когда кладут на краду.