Знаешь ли ты какую-нибудь причину, по которой я должен поступить иначе?
– Причину? – Хастен снова взглянул на него, и теперь его взгляд стал осмысленным – в нем пробудились тревога и жажда понимания.
Если он хочет спасти от вечного позора эту жалкую тень со связанными руками, нужно хоть отчасти стать прежним Хастеном.
– Ну да, сможешь ли ты принести нам какую-нибудь пользу, оставшись в живых?
– Какой пользы ты от меня ждешь? Если думаешь посадить меня за жернов, – на лице Хастена проступило ожесточение, – то нет. Если уж мне быть рабом, то лучше у Одина, чем у тебя!
– Не лучше, – возразил Свенельд. – О наших богах, мне помнится, ты совсем недавно высказывался безо всякого почтения и явно предпочитал им хазарских богов. Так что я на месте Одина бросил бы тебя на корм Нидхёггу, нижнему змею.
Хастен слегка повел опущенным лицом, будто не знал, в какой щели понадежнее спрятать глаза. Не такой посмертной участи он себе желал. Отец учил его стремиться в Валгаллу, но чтобы попасть туда, умереть нужно было так, как умерли Азар и Заволод. Вот только они не знали дороги в Валгаллу и упустили этот случай. Что же до Единого Бога хаканов, об этом посмертии у Хастена были весьма смутные представления. Он знал из давних бесед воеводы Ёкуля с Семир-тарханом, старым сборщиком хакановой дани, что после смерти душа покинет тело и отправится в одно из двух мест: одно очень хорошее, а другое очень плохое. Но для попадания в хорошее место – даже если хазарский бог и заметил бы его душу, – требовалось нечто малопонятное. Это называлось «делать добро». Какое еще добро? Ничему такому Хастена никто не учил. Русы из его окружения стремились к славе и богатству, славяне жили «по обычаю дедову», и добрым человеком считался тот, кому это удавалось. Сам он жил как-то между этих двух укладов: исполнял те обычаи, которым его научили мать-славянка и жена-славянка, стремился к власти и славе, как завещал отец. И все вроде бы шло неплохо, если не считать соперничества с Ярдаром, которое Хастен вовсе не считал законченным. В Валгаллу с таким укладом попасть было можно, но в хорошее место бога хазар – едва ли."
"Но вот в глаза ему глянула смерть, явственно забрезжил конец земной жизни – совсем близко, в двух шагах. Он явственно видел и ту веревку, и то копье, и даже дуб, но никого достойного посмертия для себя не видел. О́дин, бог его отца, не даст ему приличного места даже среди своих рабов, в число которых попадают все принесенные ему в жертву военные пленники. Другого же пути для своей души Хастен даже вообразить не мог. И, поставленный на край этой неизвестности, ощутил, как его пробивает холодный пот.
Время.