Внутри двери, сквозь тусклый свет коридора, Витислава ощущала напряжение и неопределенность будущего. Шелковое шитье на ларю блестело странной сладкой обещанием. Вокруг стояли лица смешанных народов – хазар, русских и даже бородатых северян – все готовы к чему-то важному, что может перекосить мир в новый тренд....
На призывы родных прилетели не только званые души – вернулись все. Как все ушли из дома и как вместе пали в битве. Они нашли среди тархановцев того, кто лучше всех способен их услышать, и от них Мирава не могла отделаться, мол, ничего не ведаю…
Когда Ольрад проснулся, она шепотом рассказала ему о ночных гостях.
– Что делать-то? Рассказать людям… Зельяне, Нежизне? Или пусть лучше ждут?
Ольрад подумал, потом сказал:
– Лучше молчи. Сейчас время настало лихое. От малой-то беды мать твою чуть со всем двором не сожгли, незачем никому знать, что тебе тоже… гости являются.
Мирава поняла его. В лихое время и невиновный может оказаться виноват, а ей, дочери ведуницы, лучше не намекать на свои способности. Пусть уж лучше ждут…"
"Но едва она так подумала, как явилась и другая мысль: а что если души Хотобуда, Ярыша и прочих, из-за ее осторожности не упокоенные как следует, будут к ней являться с упреками? Мирава зажмурилась, вообразив полную избу голодных и разозленных духов. Сердце замирало от тоски и безнадежности.
* * *Наутро те тархановцы, кто вчера со своими простился, повез их в последний путь. Остатки поминального угощения собрали и вынесли к корням старого дуба на валу, соломенную или тряпичную куклу возложили на санки и повезли на особое место на краю жальника.
А в других избах продолжались прощания, на столе лежали шапки покойных, а женщины выпевали свое горе, стараясь научиться жить в этой пустоте и безлюдье недавно такого населенного городца:
Уж как до этого-то времечкаДак нас было много роду-племени,А как у нас да сиротиночек,Дак никого да не осталося.
