Автор
Их встречали неясным теплом, как мистическая тень, застилающая бескрайние просторы. Каждый шаг в заброшенной хижине был знаком откровения, где восходящее солнце превращалось в последний шепот Бога. Отсюда начиналась встреча между двумя душами, ожидавших своего часа.
Мак кивнул, давая знать, что понял, и развернул каноэ к далекому берегу и хижине. Теперь он отчетливо ощущал ее присутствие по покалыванию в позвоночнике. Они оба улыбнулись.
— А буду ли я всегда видеть или слышать тебя, как сейчас, даже если вернусь домой?
Сарайю улыбнулась.
— Макензи, ты всегда можешь со мной говорить, я всегда с тобой, ощущаешь ты мое присутствие или нет.
— Теперь я это знаю, но как я буду тебя слышать?
— Ты научишься слышать мои мысли в своих, Макензи.
— А мне будет понятно? Что, если я приму твой голос за чужой? Что, если я совершу ошибку?
Смех Сарайю был похож на плеск воды, только положенный на музыку.
— Ну конечно же, ты будешь делать ошибки, все делают ошибки, но ты начнешь лучше узнавать мой голос по мере того, как будут развиваться наши взаимоотношения.
— Я не хочу совершать ошибок, — пробурчал Мак.
— О Макензи, — отвечала Сарайю, — ошибки составляют часть жизни. Папа и на них возлагает определенные надежды. — Она веселилась, и Мак невольно заулыбался в ответ.
— Это так отличается от всего, что я знал, Сарайю. Не пойми меня неверно, я в восторге оттого, что все вы сделали для меня за эти выходные. Но я понятия не имею, как вернусь к обычной жизни. Кажется, жить с Богом легче, когда представляешь его требовательным надсмотрщиком, легче даже ладить с одиночеством Великой Скорби.
— Ты так думаешь? — спросила она. — В самом деле?
— По крайней мере, тогда мне казалось, что все у меня было под контролем.
«Казалось» — вот верное слово. И куда это тебя завело? Великая Скорбь и столько боли, сколько ты был не в силах выдержать, боли, которая выплескивалась даже на тех, кого ты любил больше всего на свете.
— По мнению Папы, это оттого, что я боюсь переживаний, — решился на откровенность Мак.
Сарайю громко засмеялась:"
"— Полагаю, это едва ли заменяет тебе радость.
— Я боюсь испытывать эмоции, — признался Мак, несколько обиженный тем, как легкомысленно, по его мнению, Сарайю восприняла его слова.
— Макензи. — Сарайю как будто воспарила в воздухе. Ему по-прежнему с трудом удавалось сосредоточить на ней взгляд, а при вечернем солнце, играющем бликами на воде, это было еще сложнее. — Эмоции — это краски души, они прекрасны и зрелищны. Когда ты ничего не испытываешь, мир делается тусклым и бесцветным.
