Автор
Их встречали неясным теплом, как мистическая тень, застилающая бескрайние просторы. Каждый шаг в заброшенной хижине был знаком откровения, где восходящее солнце превращалось в последний шепот Бога. Отсюда начиналась встреча между двумя душами, ожидавших своего часа.
Как я могу простить то, что он сделал? Разве это справедливо по отношению к Мисси, если я перестану его ненавидеть?
— Макензи, прощение ни в коей мере не подразумевает освобождения. Поверь мне, свобода — последнее, что есть у этого человека. И не твоя обязанность его судить. Я сам этим займусь. Что же касается Мисси, она его уже простила.
— Она простила? — Мак даже не поднял головы. — Как она смогла?
— Благодаря моему присутствию в ней. Это единственный способ простить по-настоящему из всех возможных.
Мак почувствовал, что Папа сел рядом с ним на землю, но все равно не поднимал головы.
— Выпусти из себя все, — услышал он шепот Папы и наконец-то смог это сделать.
Он закрыл глаза; слезы лились ручьями. Снова заполнили сознание воспоминания о Мисси, видения, где были раскрашенные картинки, карандаши и разорванное, окровавленное платье. Он плакал, пока не выплакал из себя всю темноту, всю тоску и опустошенность, пока не осталось ничего.
Сидя с закрытыми глазами, раскачиваясь взад и вперед, он умолял:
— Помоги мне, Папа! Помоги! Что мне делать? Как я могу его простить?
— Скажи ему.
Мак поднял голову, почти ожидая увидеть, что человек, которого он ни разу не встречал, стоит перед ним, но никого рядом не оказалось.
— Как, Папа?
— Просто скажи это вслух. В том, что утверждают мои дети, есть сила.
Мак зашептал себе под нос, сначала вполсилы и запинаясь, но затем со все нарастающей уверенностью:
— Я прощаю тебя. Я прощаю тебя.
Папа притянул его к себе.
— Макензи, ты такое счастье!
Когда Мак успокоился, Папа подал ему платок, чтобы он утер лицо. Мак неуверенно поднял голову.
— Ого! — проговорил он сипло, пытаясь отыскать слово, способное описать то эмоциональное усилие, которое он только что совершил. Он ощущал себя живым. Он отдал платок Папе и спросил: — Так значит, ничего страшного, что я все еще злюсь?
Папа ответил тотчас же:
— Абсолютно ничего! То, что он совершил, ужасно. Он причинил невероятную боль множеству людей.
Он подхватил свой рюкзак и забросил за спину.
— Сынок, ты можешь говорить о своем прощении сотню раз в первый день и столько же во второй, но в последующие ты станешь делать это все реже и реже, пока однажды не почувствуешь, что простил его окончательно.
