Автор
Их встречали неясным теплом, как мистическая тень, застилающая бескрайние просторы. Каждый шаг в заброшенной хижине был знаком откровения, где восходящее солнце превращалось в последний шепот Бога. Отсюда начиналась встреча между двумя душами, ожидавших своего часа.
— Я не то, что ты думаешь, Макензи."
"Мак взглянул на нее, посмотрел на таймер и улыбнулся.
— Я чувствую себя совершенно потерянным.
— Что ж, давай попробуем отыскать тебя в этой неразберихе.
Словно подчиняясь какому-то знаку, на подоконник кухонного окна опустилась голубая сойка и принялась вышагивать взад-вперед. Папа протянула руку к жестяной коробке и, открыв окно, предложила мистеру Сойке попробовать зерен, которые держала на кухне явно для этой цели. Как будто преисполненная смирения и благодарности, птица, нисколько не колеблясь, подошла прямо к ее ладони и принялась клевать.
— Взглянуть, к примеру, на нашего маленького приятеля, — начала она. — Большинство птиц были созданы, чтобы летать. Оказаться взаперти для них означает ограничение способности к полету, а вовсе не иной способ существования. — Она помолчала, давая Маку возможность поразмыслить над ее словами, — Ты, со своей стороны, был создан быть любимым. Поэтому для тебя жить так, словно ты нелюбим, есть ограничение твоей способности, а не способ существования.
Мак кивнул, не в знак согласия, а просто чтобы показать: по крайней мере это он понял и следит за ходом мысли. Это утверждение показалось достаточно простым.
— Человек, живущий нелюбимым — все равно что птица, лишенная способности летать. Вовсе не то, что я хотела для тебя.
В этом и была неувязка. Он в данный момент не ощущал себя любимым.
— Мак, боль подрезает нам крылья и лишает способности летать. — Она выждала секунду, чтобы слова достигли цели.
Мак молчал. Странно, но молчание нисколько его не тяготило. Он посмотрел на птицу. Птица в ответ посмотрела на него. Он задумался, может ли она улыбаться. Во всяком случае, вид у мистера Сойки был такой, словно он улыбается, причем даже сочувственно.
— Я не то, что ты, Мак.
Это не было хвастовством, это была констатация факта. Однако для Мака эти слова были словно ушат холодной воды.
— Я Бог. Я тот, кто я есть. И в отличие от твоих мои крылья нельзя подрезать.
— Что ж, тебе хорошо, но мне-то как быть? — спросил Мак более раздраженным тоном, чем собирался.
Папа принялась гладить птицу, поднеся к самому лицу, и сказала, прикасаясь носом к птичьему клюву:
— В самый эпицентр моей любви!
— Мне кажется, птица понимает это лучше меня, — вот и все, что сумел придумать в ответ Мак.
— Я знаю, милый. Вот потому-то ты здесь.
