Зима затянула степь толстыми шкурами снега, а верный Лашкевич следовал за Аном Нестором по запорошенной дороге. Черногвардейцы в санях охраняли несчастного Махно, который жалуется на трудности в жизни анархического общества.
– Чуяла… Так «ведьма» же…
– Да какая ты ведьма. Баба.
– От и хорошо! Для тебя я только баба.
– По-русски стала говорить…
– Учусь. До учительки хожу. Надо ж знать панску мову.
Сняв шапку, он перекрестился на красный угол, сел за стол, свернул толстую крестьянскую цыгарку. Она задернула занавески на малюсеньких окнах, тревожа озябшие ростки «девичьих слезок» в горшках.
Он потянулся цыгаркой к лампе, но остановился:
– А живот твой где?
– Вспомнил! – Она улыбнулась. – Я думала, забыл… Живот мой там, за занавеской.
Он ссыпал махорку из цыгарки обратно в кисет. Она ждала, что он захочет взглянуть на дитя. Но Владислав порылся в карманах, выложил две гранаты Мильса, револьвер и, наконец, свернутую в рулон пачку денег. Мария настороженно следила.
– Чтоб не забыть. Спрячь.
Тяжелая пачка царских сторублевок лежала среди учебников и книг… Чехов, «Каштанка», Толстой, «Чем люди живы», «Учебник правильного русского языка для малороссов»…
Она не притронулась к деньгам.
– Что, пришел его убивать? – спросила она.
Он промолчал. Потом ответил негромко и несвязно:
– Отец, сестра… Он всех… Дело чести. А буду я жив или нет… какая разница!
Мария погладила его по щеке.
– Сгрубел… Як терка… И волос сивый в усах… Не ходи! К нему сейчас не подберешься. Может, потом… позжее… А сейчас – только себя сгубишь… Ты верь мне. Я чую.
Он отвел ее руки.
– Не уговаривай, не надо. Это мое мужское дело.
– Твое… Только твое?.
– Не могу! Душа горит!
Он посмотрел на ходики. Мария перехватила его взгляд и тихо исчезла за занавеской. И было слышно, как она ласково шепчет там что-то в ответ на недовольное хныканье младенца. Успокаивала. Потом возвратилась с ребенком на руках.
– Погляди хоть. Дочка.
Ребенок был полусонный, причмокивал. Владислав глядел на дочь отрешенно.
– Красивая, – объяснила ему Мария. – Ты ничого в цьом не понимаешь, но погляди, якый ротик, якый носик, бровки… Панска дочка!
– Назвала уже? – равнодушно спросил Владислав.
– Крестила.
Она прижала к себе дочь с материнской страстью:
– Винцента… Винцуся… Винцусенька!..
Данилевский замер. Имя прозвучало для него как внезапный удар в сердце.
– Как?.. Винцента?.. Ты знала?
– Не знала. Помнила только, шо ты в бреду сестру свою звал… Винценту.
