Зима затянула степь толстыми шкурами снега, а верный Лашкевич следовал за Аном Нестором по запорошенной дороге. Черногвардейцы в санях охраняли несчастного Махно, который жалуется на трудности в жизни анархического общества.
Та еще бабонька!
Она небрежно бросила вещи, которые держала в руках, в общую кучу:
– Выносьте, хлопцы! Та не попачкайте! – скомандовала она своим подчиненным и перевела взгляд на Нестора: – Слухай, Нестор! Ты, конечно, батько и страдалец за народ! Но шо ты знаешь про бабскую долю революционерки? Шо ты знаешь про красиву дивчинку, шо в шестнадцать годов попадает в руки тюремщиков? Шо ты знаешь про мою жизнь? Шо я бандитка? Да! И от я, бандитка, – она ударила себя в пышную, оттопыривающую меховой жакет грудь, – до двадцати пяти вообще не знала, шо такое белье.
Нестор с удовольствем отметил для себя, что Маруська не только грозная террористка, но и прекрасная, пламенная «ораторша».
– Белье буржуйское тебе жалко!.. – усмехнулась Маруся. – А мне ни себя, ни их, гадов, не жалко! В двенадцать лет я посудомойкой на винном заводе князя Трубецкого работала, в Бериславе. Мастера и всякое пьяное начальство таскало меня в кладовку. Бросят на матрас, как куклу, и справляют свое удовольствие. А шо скажешь? Выгонят, как кормить семью?..
– Та бери хоть весь магазин! – смущенно махнул рукой Нестор. Он резко повернулся и вышел, за ним хлопцы. С порога прокричал атаманше: – А в штаб до меня заявись! Шоб согласовать совместни действия!..
– Ну и баба! – покрутил головой увальневатый махновец. – Така любого мужика согне, як той силач Поддубный подкову!
– Картина, не баба! – согласился приятель.
Вернувшись в штаб, Махно отогревал у печки руки.
– Лексей, собери всех командиров. Разбрелись, як стадо без пастуха. – Отойдя от печки, он навис над сидящим у телефона Чубенко. – Не знаю, шо вообще вокруг нас творится! Прошли полгорода, а ничого не уяснили.
