Зима затянула степь толстыми шкурами снега, а верный Лашкевич следовал за Аном Нестором по запорошенной дороге. Черногвардейцы в санях охраняли несчастного Махно, который жалуется на трудности в жизни анархического общества.
– Пошли крышу шукать! Бо тут народу, як селедки в боки. А ночевать же где-то надо.
Но Махно был озабочен грустным, даже скорбным видом брата, который как будто силился что-то сказать, но не решался. Григорий осунулся, потемнел лицом, зарос щетиной.
– Шо-то случилось, Грыць? – спросил Нестор.
– Та… потом…
Нестор понял: произошло что-то серьезное, раз брат бросился на его поиски.
– С Настей что-то? Говори! Не тяни душу! Шо-то про нее узнали?
– Та ни. Про Настю – ничого…
– Ладно, вы идить. Позже мы сюда ж подойдем, – сказал Задову и Ганже Нестор.
Они сидели на лежащем у кромки воды бревне. У их ног шелестели речные волны. Разноголосыми гудками перекликались пароходы, переделанные теперь большей частью в «боевые корабли». С пулеметами и даже с малокалиберными пушками.
– Господи, до чого ж велыка Россия… – говорил Григорий. – Волга, казалось мени, на самом краю света. А выходыть, шо й за Волгой ще земли и земли, аж до океана. А вже там тая… як вона… Япония, де наш Омельян свой глаз потеряв… – Последние слова он произносил уже почти плача.
– А мама, дети?
– Их не тронулы.
Нестор молчал, щурил глаза, рассматривал то ли дальний волжский берег, то ли нечто еще более дальнее.
Выждав, когда брат немного успокоится, он спросил:
– Давай по порядку. Когда, кто, как?
– Сперва нашу хату спалили.
– Не плачь! – строго сказал Нестор. – Не время плакать.
– Мама совсем сыва стала. За тебе дуже беспокоиться… за Савву. Савва, слава Богу, десь ховаеться. Хтось продав його. Узналы, шо он с тобою на Кичкасскому мосту офицеров топил.
Помолчали. Плескалась река, колыхались в воде облака. Покой. Только гудки революционной волжской флотилии нарушали тишину."
"– Кой-кого из твоих хлопцив бачив. Ждуть тебя, – сказал Григорий, понемногу приходя в себя.
