В зале полыхнуло пламя сигары полковника, а его тихий потоки смыкались и разбегались под смех Эвадны, приплюснутой перед зеркалом. Холодный взгляд дамы указывал на то, что не все в этой истории просто так сложилось — она чувствовала под собой уверенность, будто сама автор этих событий....
Однако он был именно таким, какие наиболее устраивают полицейские силы Великобритании, – тем типом сыщика, который находит решение проблемы (сам он никогда бы не употребил слово «тайна») не благодаря эффектному озарению или даже просто силе воображения, но попросту упрямо полагаясь на других, чтобы они – часто сами того не подозревая – понадежнее указали бы ему верное направление.
Он задавал вопрос, с вежливым терпением выслушивал ответ, затем слушал еще, и еще, и еще – о, времени у него было сколько угодно! – пока злополучный подозреваемый, напуганный длительным молчанием, даже смутно ощущая себя виноватым в нем, не начинал выбалтывать то, другое и третье, о чем не собирался и заикаться.
То есть Шерлоком Холмсом он не был. И тем не менее таким медлительным и даже скучным методом он, вероятно, изловил куда больше преступников, чем многие более блистательные представители древнего сыскного ремесла.
Ну а гости Ффолксов, поотдыхав последние минут сорок пять в своих комнатах, вновь уютно расселись вокруг камина и, судя по разговору, вернулись к своим будничным делам.
– А, вот и вы, Фаррар. Внизу все в порядке?
– Да, миссис Ффолкс. Слуги держатся как будто неплохо, учитывая…
– Учитывая?
– Учитывая их перепуг, когда тело было только что обнаружено.
– О! А, да. Да, разумеется. Такой перепуг, не так ли?
В голосе Мэри Ффолкс было что-то не вполне естественное. Она всегда была суетливым, хлопотливым существом и пребывала в постоянном страхе перед «настроениями» полковника, перед теми громогласными и часто угнетающими публичными извержениями его знаменитой вспыльчивости. Больше всего на свете она боялась «сцен», хотя для нее сцена могла сводиться всего лишь к двум слегка возбужденным голосам за обеденным столом. Но теперь, когда она говорила, некоторая хриплость в сочетании с особой неуверенностью указывала, что она испытывает крайнюю тревогу.
Она стояла около высокой стеклянной двери, заметно в стороне от остальных, и даже из дальнего конца комнаты было видно, как она нервно теребит сложно завязанную кисть, одну из украшающих тяжелые задернутые занавески. К тому же все чаще, когда ей казалось, что никто не смотрит в ее сторону, она тихонько разделяла занавески и украдкой быстро оглядывала пустоши.
