В зале полыхнуло пламя сигары полковника, а его тихий потоки смыкались и разбегались под смех Эвадны, приплюснутой перед зеркалом. Холодный взгляд дамы указывал на то, что не все в этой истории просто так сложилось — она чувствовала под собой уверенность, будто сама автор этих событий....
– Полицейский направил свой указательный палец на окровавленную прореху в пальто полковника. – Убийца, конечно, целился в сердце, но, видите, пуля попала слишком высоко и пронзила плечо навылет.
Быстро оглядев окружающую пустошь, он пробормотал:
– Искать пулю в такую погоду нет смысла. Как и следы. Их давно занесло снегом.
Он вновь посмотрел на бесчувственного полковника.
– Я не врач, – продолжал он, – но в свое время мне часто приходилось иметь дело с людьми, в которых стреляли, и я убежден, что его можно спасти.
– Но что нам делать? – спросил Дон. – Всегда же говорят, что трогать раненых не следует.
– Говорят-то говорят, но меня менее заботит рана, судя по всему, несерьезная, сколько возможная психологическая реакция. Нет, я не рекомендую оставлять старика лежать здесь на холодной земле, пока кто-то из нас сбегает за Ролфом. Тут нет выбора: мы должны сами отнести его в дом.
– Угу, вы, конечно, правы.
Дон сразу же сбросил свою енотовую куртку и сказал Трабшо:
– Вот. Ее можно использовать.
– Ну-у-у, пуловер на вас тонковат. Не боитесь замерзнуть до смерти?
– Обо мне не беспокойтесь, все будет о'кей.
– Молодчага, – одобрительно сказал Трабшо. – Попросту молодец.
Тут вмешалась Эвадна Маунт:
– А Тобермори?
– Знаю, знаю… Но сейчас самое важное отнести полковника в дом. Не думайте, что я забыл про старину Тобера. Я его не забыл и никогда не забуду. Но пока нам придется оставить его тут. Я вернусь попозже и… позабочусь, чтобы он был достойно похоронен.
– Но зачем было пристреливать бедного старого слепого пса? – сказал Дон. – Чистой воды чокнутость.
И опять Трабшо посмотрел на безжизненное тело существа, которое прежде было его самым верным, а под конец – и единственным другом, и на несколько секунд его природная невозмутимость уступила место подлинному и зримому страданию.
– Нет, сынок, он никак не чокнутый, – ответил он негромко. – Тобер был слепым, но недаром говорят, что сохранившиеся четыре чувства слепого – и особенно обоняние – обостряются из-за потери зрения, и, думается, то же относится и к собакам, и, возможно, в большей степени.
– Инспектор, мне бесконечно жаль…
– Спасибо, но сейчас не время для сантиментов.
