Автор
В звуке сотни цикадов голова закружилась, и постель под мной то вздымалась, то сдавливалася, вызывая у меня дурноту. Я отчаянно пыталась привести в действие веки — и вот тут-то, наконец, я открыла глаза, лишь чтобы окунуться снова в адский кошмар: мягкий голубой кафель стенок реанимации и люди, чьими действиями я теперь несказанно маневрировала....
— Но улучшить и без того отличную вещь — настоящее искусство, и тебе это удалось, — продолжала свекровь. — Думаю, Соня тоже будет в восторге.
Я кивнула, старательно отгоняя мысль, что золовка теперь возможно и не захочет иметь со мной дел. Или пересмотреть условия. Но, видимо, я не сумела совладать с лицом. Свекровь коснулась моей руки.
— Настя, я не стала тебе говорить — думала, это и так очевидно, но, похоже, нужно все-таки сказать. Соне неинтересны чужие семейные дела. Ей нравится иметь собственный доход и не зависеть от благосклонности мужа.
— Непременно. И банки для тушенки.
— Тушенки? — переспросила свекровь.
— Неужели я не хвасталась вам мясом в банках? И рыбными консервами?
В самом деле, не хвасталась. Надо исправить упущение.
— Останьтесь на обед, я велю подать с молодой картошкой, и мясо, приготовленное таким образом, тоже очень хорошо.
Разговор снова перетек на хозяйство, мы прогулялись по огороду, и я совсем успокоилась. Свекровь пообедала со мной, но задержаться на пару дней отказалась, а я не стала настаивать: в ее имении сейчас дел наверняка не меньше, чем в моем.
Когда подали коляску, княгиня спустилась с крыльца, но вместо того, чтобы сразу направиться к экипажу, потянула к себе ветку отцветшей сирени. Я вспомнила, как срезала букет в надежде, что он достоит до возвращения мужа, и прикусила губу.
— Я собираюсь в город к нотарию, — сказала вдруг свекровь.
— Вам нездоровится? — встревожилась я.
Она рассмеялась.
— Я чувствую себя лучше, чем в молодости. Но человек предполагает, а господь располагает, поэтому о завещании следует заботиться, особенно когда есть что завещать, чтобы безутешные родственники не вцепились друг другу в глотки.
Она выпустила ветку, повернулась ко мне.
— Мой сын унаследовал от отца немало и преумножил наследство. Дочерям я оставлю капитал — они все твердо стоят на ногах и сумеют достойно распорядиться им. А Сиреневое я хочу оставить тебе.
Глава 37
Я ошарашенно хватанула ртом воздух.
— Матушка, я… Не сочтите меня неблагодарной, но это слишком щедрый дар. Ваши дочери…
— Они получат капитал, я же сказала, и распорядятся им с пользой, все четыре. А Сиреневое слишком мало для того, чтобы его делить.
