Автор
В звуке сотни цикадов голова закружилась, и постель под мной то вздымалась, то сдавливалася, вызывая у меня дурноту. Я отчаянно пыталась привести в действие веки — и вот тут-то, наконец, я открыла глаза, лишь чтобы окунуться снова в адский кошмар: мягкий голубой кафель стенок реанимации и люди, чьими действиями я теперь несказанно маневрировала....
Отставной поручик из обнищавшего рода, он единственный среди сторожей владел магией. — Сможете сделать так, чтобы и никого чужого не впустить, и нашим не дать тайком улизнуть?
Он подкрутил седой ус.
— Сможем. Выставим второй ряд сигналок, чтобы не только о чужих предупреждали, но и о тех, кто со двора улизнуть хочет. Людей у меня только маловато, разве что девок каких побойчее да погорластей привлечь, чтобы кричали громко да своих же и устыжали.
— Привлекайте. Все равно пока и коптильню, и варку сухого варенья придется потихоньку сворачивать.
Не хватало еще нечаянно обсеменить продукты и развезти заразу по всей стране. Надо будет написать Медведеву и другим купцам, посоветовать в уезд пока не соваться. Да только поймут ли? Послушают?
Федор Игнатьевич кивнул.
— А пока ор да ругань, и мои парни подоспеют и остановят. Но не понравится это мужикам, ой не понравится.
— Понимаю, но выбора у нас нет, — вздохнула я. — Всем все понятно? Если что-то неясно, лучше сейчас спросите.
— Понятно, — кивнули все четверо.
Значит, я все-таки сумела подобрать правильные слова.
— Соберите людей во дворе, я сама расскажу им все.
Людям действительно это не понравилось. Пока я рассказывала о болезни, «море заморском», ее причинах и проявлениях, народ ахал и охал; когда я заговорила о том, как от нее защититься, — закивали, и большинство новых правил приняли спокойно. Но когда дело дошло до карантина, народ загудел.
— Нету такого закону, чтобы людей домой не пущать! — возмутился один из мужиков.
— Нету! — подхватили из толпы.
— Родню проведать — дело святое!
— Чего ради хребет гнуть, ежели ни денежку им не отнести, ни гостинчика?
— Вы, барыня, вольны в холодную посадить али своей ручкой поучить а то даже плетей задать за небрежение, — выступила вперед старшая над садовыми работницами. — О справедливости вашей все мы знаем. Но к родне не пускать — грех.
— Грех, говорите? — начала закипать я. — А живую душу загубить — не грех? Вот ты, — я ткнула пальцем в старшую, — сходишь в деревню — мужа, да мать, да старших своих проведать.
