Автор
Я стояла напротив загадочного мужчины, которого уже можно было узнать — но на самом деле передо мной стоял безжалостный зверь, готовый причинить мне невыносимую боль. После одной встречи с ним я едва не умерла. Меня вернули назад, но в душе оставалась бабушка и загадочная Альфа-самка — Василиса Игнатьев....
Моя хитрость удалась: так как я не проявляла никакого боевого настроя, а всего лишь смиренно просила Германа поменять его решение, охранники-Тени не решились остановить меня.
Точнее, когда один из их встал передо мной, преграждая мне путь, я уже находилась внутри квартиры. К сожалению, я находилась всё ещё достаточно далеко, чтобы увидеть,что происходит в комнате, где лежала Марианна.
— Наташа, — Герман, показавшись в этот момент из комнаты, коротко кивнул своему воину, и тут же обратил взгляд на меня. — Пожалуйста, езжай домой.
— Луна! — услышала я плач матери Марианны. Надежда Ивановна,показавшись за Левицким, рыдала, спрятав лицо в платке. — Пожалуйста, Луна! Не отдавайте мою дочь Рокотову.
— Нет, конечно, — закивала я. И переведя взгляд на Германа, спросила у меня. — Герман, мы же не отдадим Марианну назад?
— Наташа.
Тон Левицкого мне не понравился. Холодный тон. Даже равнодушный. Как ледяной душ после всей той нежности, которая только что случилась между нами.
— Герман, ты же видишь, до чего он её довёл, — протянула я руку вперед.
— Он всё и исправит, — спокойно ответил Левицкий. — Это в его интересах.
— Что исправит-то? — взорвалась я. — Доведет до могилы,чтобы взять себе новую девочку в пары? Ты же видел её! Ты понимаешь, что это не просто нервы... На Марианну страшно смотреть. Она же напоминает человека, который прошёл несколько кругов агрессивной химиотерапии — настолько она ослаблено сейчас выглядит. И, заметь, ещё меньше чем два месяца назад она была абсолютно здоровой, цветущей молодой девушкой.
— Наташа, — поднял руку Герман. — Её муж позаботится о ней.
Я услышала тихое рыдание Марианны из комнаты. Её мать, которая стояла сейчас возле Левицкого, рыдала навзрыд, но меня добило тихое рыдание подружки. Так плачут только отчаявшиеся, смерившиеся со своей судьбой люди.
— Тогда её смерть будет на твоей совести, — произнесла я, надеясь, что это страшное заявление как-то изменит решение Германа. — Потому что, если ты отдашь её назад, она умрет.
— Значит, так оно и будет, — равнодушно ответил Левицкий, на лице которого не дрогнул сейчас ни один мускул.
А вот я дрогнула.
Я дрогнула и развернувшись, побежала из квартиры в коридор... а оттуда — сразу на лифте вниз, на свежий воздух.
Я выскочила на улицу, не разбирая дороги. Слезы заливали мне лицо. Из груди доносились громкие рыдания... при этом я даже не понимала, что это я рыдаю в голос — я, а не кто-то другой рядом со мной.
