Я родилась с серебряной ложкой в зубах – детство богатых дочерей было насыщено самыми разнообразными благами. Однако мой мир резко изменился, как только я попала во владения замка Эдвенч, где меня ожидает необыкновенный новый вызов и потрясающая атмосфера.
Тот долго пил не пьянея, молча сглатывая вино и морщась, а потом его просто прорвало:
-- … она кричала, Генри… Так кричала… А у меня на руках Белла, и я не мог… А потом тишина и только треск пламени и перекрытия рухнули, как только я вышел… Я даже Беллу не успел оттащить от дома – ей искрами ноги обсыпало… Саму-то я ее под плащом прятал, а ножки высунулись… и вот…
Тело погибшей жены капитана похоронили в гробу, с отпеванием, в отдельной могиле. Это то, что с трудом смог устроить лорд Хоггер. Большую часть трупов сваливали в общие ямы: у семей не было денег на достойные похороны.
Все это время Стронгер смотрел куда-то пустыми глазами, и от него совершенно не было толку. Он невпопад отвечал, а напиться еще раз просто отказался:
-- Не могу, Генри… Потом снится всякое… И крик еще этот…
Нужно было что-то решать с лавкой, которую капитан держал для прокорма семьи. Нужно было решать вопрос с земельным участком: его могли просто захватить новые застройщики. Бумаги сгорели все, и восстанавливать их пришлось лорду Хоггеру лично.
В канцелярии герцогства сновали толпы народу, топтались погорельцы, и всем было что-то срочно необходимо. Писцы довольно улыбались: количество перепадавших им медяшек превратилось в обильный водопад.
Над самим Вольнорком, несмотря на морозы, долго еще витал запах гари. Да и почерневший от копоти снег в ближайших кварталах выглядел жутковато. Участилось количество нападений на ночных улицах, и барон искренне радовался, что успел отправить Элиз в замок.
Впрочем, купцы отбились, а герцог не собирался миндальничать. Войска патрулировали улицы и собирали ополчение для ловли мародеров. Многие из погорельцев не отказались подработать, так что это беспокойство ненадолго.
И все это время, бегая, как какой-нибудь ловкий стряпчий с бумагами капитана, наводя порядок в его лавке и договариваясь с остающимся там приказчиком о новом ведении дел и письменных отчетах хозяину, валясь вечерами в койку совершенно без сил, барон думал об Элиз.
«Я так и не услышал от нее – да… Но не может же она отказаться? Или… Но если она откажется, у меня еще есть время. Она отслужит эти два года экономкой честно, как договаривались. У меня есть время… Я постараюсь ее убедить. А если нет?”
Размышлять о таком было больно, и думы его свернули куда-то в сторону: “-- Отец бы проклял меня, – усмехнулся Генри внутренне.
