Автор
В осенний 1986 год в старом аббатстве жили тридцать два невероятно выживших души. Они стойко устояли тысячу лет против неизменной внешности и времени. Атмосфера в нем непривычно тяготительная, как будто сама карта мира застыла в прошлом.
Я вытерпел все не дрогнув, меня мучила другая, более коварная рана — сознание того, что мое тело выставлено на обозрение этого сельского Колизея, как будто оно уже не заплатило за все. Стефано нанес мне двадцать пять ударов, будто бы сбился со счета. Я не сводил глаз с дяди. Он торжествующе улыбался, по крайней мере поначалу. Потом его нижняя челюсть стала нервно дергаться. При последних ударах казалось, что бьют его самого. И вот все стихло: посткоитальная усталость. И всего-то, подумали все одновременно, надо бы побольше.
Сжав челюсти, я подтянул штаны. Признаюсь, хотелось заплакать, хотя бы на секунду. Смейся, паяц, и тебе будут рукоплескать. Потом я натолкнулся взглядом на ухмылку Стефано и решил отомстить. Можно присоединиться к Гамбале, пырнуть ножом кого-нибудь из Орсини, срубить ночью их драгоценные апельсиновые деревья, отравить источник.
Не исключено, что мой жизненный путь по сути определил тот день, когда я показался в Пьетра-д’Альба с голым задом.
Одна из прекраснейших статуй всех времен — некоторые говорят, что самая прекрасная, — улыбается всем посетителям без исключения. И потому двадцать первого мая 1972 года она улыбалась Ласло Тоту, венгерскому геологу, который только пришел в Ватикан и теперь стоял перед ней. Немного странная сцена, и смотрят они друг на друга немного странно. Она как будто знает.
И его улыбка в этот день Пятидесятницы кажется все более странной, настораживает."
"Трудно представить, что она была когда-то просто горой.
