Автор
В зимние дни, когда солнце казалось холоднее вечности, один мужчина оставлял свой след в морозной земле. Его редкие движения были лишь легким дыханием в кристально чистом воздухе, искривляемым холодом. Этот человек оставил последний клубок черноты, словно окаменелый символ выживания в безжизненной зимней тиши, перед тем как сдаться вечности....
– Не могу.
Единственное, что я мог делать, чтобы не было больно, – дышать и мотать головой.
– Ребята, – обратилась София к ошарашенным детям, которые, видя, что мне не по-детски больно, не знали, на какой козе ко мне подъехать, чтобы отдать уже эти цветные подушки. Даже псы спрятались за их ногами и близко не подходили. – Приготовьте пока что-нибудь поесть, ладно? Мы весь день сегодня в больнице, поэтому очень голодные. Да, Сёма?
– Да-да! – закивал малой головой. – Я такой голодный, что могу съесть слона больше этой комнаты.
– А что приготовить? – прагматично спросила моя дочь.
– Всё, что хотите, – улыбнулась София уголками губ. – Можете устроить пикник: сделайте бутербродов, сосисок пожарьте, если есть. И нужно придумать из чего-то поднос для папы, если его нет. А-то папа теперь несколько дней не сможет кушать за столом.
– Ладно, хорошо, – согласилась Катя, внемлющая каждому слову своей новой подруги.
– А подушки положите пока на край постели. Вот сюда, – показала София, а сама отошла в сторону, чтобы снять пальто и оставить его на спинке пустого стула.
– Идём, Сём, – взяла Катя малого за руку и вывела из комнаты.
Следом за ними София закрыла дверь в комнату, отрезав нас от остальных обитателей квартиры."
"– А теперь можешь материться, рычать и слать меня куда подальше, но только не очень громко. Давай, – подошла она ко мне и, взяв две диванные подушки, застыла в ожидании. – Тебе, всё равно, нужно лечь.
– Дай ещё обезболивающее. Иначе я сдохну, – тяжело дышал я.
– Много нельзя. На упаковке написано, не более четырех таблеток в сутки. Ты выпил сразу две еще в больнице. Лучше оставь порцию до ночи. А теперь ложись.
На ее лице не дрогнул ни один мускул, пока она всё это говорила. Ей бы смертные приговоры с таким лицом и интонациями оглашать, а не с больными обращаться.
– Сука! – рыкнул я сквозь стиснутые зубы.
Не на девушку, а на ногу, которая от одного маленького движения снова одарила меня незабываемой, мать ее, болью.
– Тварь! – не мог я сдержаться, но ногу, всё же, на постель поднимал.
Хоть и очень медленно, но дело сдвинулось с мертвой точки, а моя нога оторвалась от пола.
София молча кружила рядом, подкладывая подушки мне не только под ногу, но и под спину и голову, чтобы я остался в полулежащем положении.
Дети на кухне гремели посудой и что-то буйно обсуждали, советуясь, кажется, даже с двумя бестолковыми псами.
– Одеяло? – предложила София, взявшись за его край, чтобы меня укрыть.
