Это верно виденье, бред, сон… Очень плохой. Самый плохой из всех, что мне доводилось видеть.
На императорском ложе на спине лежал Джордж. Весь бледный, покрытый пятнами. Под ним огромное желто-коричневое пятно. Голова запрокинута вверх. Щеку рассекает огромная царапина. Испачканный рот открыт. А глаза… Они тоже открыты. Зрачки узкие и устремлены в сторону, на нее. На Анну Аврору. Такую же бледную и неподвижную. В разорванном, испачканном платье.
Она сидела полулежа, облокотившись о спинку кровати. Прямо рядом с Джорджем. Голова опущена. Подбородок покоился на обнаженной груди. Ее очи, всегда яркие и живые, были закрыты. Их обрамлял веер спутанных слипшихся ресниц. Ноги поджатые под себя. Руки задраны вверх, привязанные к витиеватым узорам спинки кровати. А кожа… Ее белая кожа под разодранным платьем покрытая какими-то пятнами.
Этого не может быть. Этого всего не может быть. Это неправда. Бред.
Голова кружится. Я зажмуриваю глаза и пытаюсь проснутся. Ничего не получается. Ну же. Разбудите меня кто-кто-нибудь. Разбудите, пожалуйста, я больше не могу. Я не могу видеть ее бездыханное тело. Мое сердце просто не выдержит. Так же, как не выдержало ее.
Картинка перед глазами плывет. Размывается, но не исчезает. Я хватаюсь за голову, зарываясь пальцами в волосы и падаю на колени. На мраморный пол, звонко ударяясь пустыми ножнами об него.
Так громко, что я даже не сразу слышу звуки, что доносятся с кровати.
— М-мм… — мычит кто-то девичьим голосом.
Что это? Бред, опьяненного горем сознания? Слуховые галлюцинации? За мычанием раздается шелест платья, скользящего по простыни. Я поднимаю глаза и теперь к слуховом галлюцинациям добавляются визуальные. Несколько секунд сижу на коленях, пытаясь прийти в себя, и вдруг понимаю: мне не кажется. Это все наяву.
Анна Аврора, душа моя, жива… Она жива и больше ничего не имеет значения!
Эта ночь была самой длинной в моей короткой жизни. Мучительной, невыносимой. Временами мне казалось, что я не доживу до утра, а порой была уверенна, что все закончилось и я уже в преисподней.
Моя пытка, мое наказание, данное мне неведомо за какие грехи, началось сразу же, как за нами закрылись огромные резные двери. Позолоченные, вычурные, слишком прекрасные для такого ужасного места, как наша с Джорджем спальня. Да, именно эти неуместные, не побоюсь этого слова больные мысли о какой-то там двери проносились в моей голове в тот момент.
Наверное, охваченное животным ужасом сознание, просто пыталось спастись, не дав мне сойти с ума, отвлекаясь на всякого рода чушь, такую как узоры на дубовых дверях, белый полупрозрачный балдахин над кроватью, такие же белоснежные простыни и много другое, что окружало меня в тот момент.
Я помню все, что было в ту ночь.