Пару часов тебе хватит поговорить с мамой? Убедить ее, что ты жива и здорова?
— Д-да… Да, хватит! — оживает медсестричка, открывая дверь. — А ты куда?
— Никуда. Здесь подожду, музыку послушаю.
Она вдруг тормозит, прикрывая дверь.
— Идем со мной. Тебе надо обсохнуть, согреться. Мама чаем с малиновым вареньем напоит.
— Ты слышишь себя? — смеюсь я. — Где я, и где малиновое варенье? Ты меня как матери представишь? «Мамуль, привет! Это Камиль. Он киллер»? Не уверен, что она обрадуется.
— Напрасно. Киллеров среди моих друзей еще не было, — улыбается она. — Не ломайся. Идем. Она тебе понравится.
Мальчишка-сирота, в один миг оказавшийся в детском доме, внутри меня молит пойти с медсестричкой. Он вновь хочет почувствовать себя сыном, услышать голос матери, согреться ее заботой. И вместо того чтобы рявкнуть, я покорно соглашаюсь:
— Ну идем. Но не потому, что ты так решила, — предупреждаю, чтобы не надумала себе всякого.
— Ага-ага, — хихикает она, выходя из машины.
— Я тебе отвечаю, это только ради твоей безопасности. Мало ли, вдруг тут шакалы Адель ошиваются.
— Угум, рассказывай мне тут. — Медсестричка раскрывает зонтик, сама берет меня под руку и ведет к двери подъезда.
Походу, ты конкретно влип, Камиль…
— Мама живет скромно, — предупреждаю я, поднимаясь на второй этаж. — Никакого дизайнерского ремонта, дорогой мебели и аукционных картин на стенах не жди. Здесь совсем другая вселенная. Зато уютно.
Трудно сказать, о чем думает Камиль, лениво поднимаясь по ступенькам. Его раздражает находиться здесь? Или он в замешательстве? Я жду хоть какой-то реакции, а он просто молчит.
Вздохнув для храбрости, я нажимаю кнопку звонка. Привычное пиликание-щебетание, а за ним мамины шаги приятно волнуют. Вместе с дверным замком щелкает мое сердце.
Мамочка. Моя невысокая, худенькая мамочка. Не веря своим глазам, она открывает рот в безмолвии и кладет руку на грудь. Сколько же слез ты пролила, родная? От нее пахнет лекарствами. Очевидно, даже заснуть без них не может.
— Доченька моя… Родная… — шевелит она дрожащими губами, и я бросаюсь в ее объятия.
Она взвывает, уткнувшись в меня лицом. У меня тоже ком застревает в горле, но я сдерживаюсь. Если разревусь, мама догадается, что у меня все плохо. А мне важно убедить ее в обратном и договориться, чтобы пока не выдавала меня полиции.
— Где же ты была, Асенька? Я себе места не находила! — Она чуть отстраняется, берет мое лицо в свои ладони и, подтянувшись на носках, целует — щеки, лоб, глаза, нос.
