23.Агата
В моих руках нежный букет из изящных розовых бутонов ранункулюсов. До сегодняшнего дня я и названия такого не знала, а не то, что бы пытаться его выговорить. Но с Егором скоро я буду знать всё и даже больше. Мне нравится узнавать новое, нравится слушать Егора, нравится ощущать чувство спокойствия и невесомости рядом с ним. Словно я лодочка, плавно покачивающаяся на мягких волнах. Его голос мягкий, гипнотизирующий, успокаивающий. Мы гуляем вечерами, разговариваем и, кажется, сейчас я поймала тот самый дзен, где все гармонично и уютно: любимая работа, пешие прогулки с Егором, вечерний ужин наедине с собой.
Я начала готовить: сама и для себя, и мне это нравится.
Еще в темной прихожей я почувствовала аромат сандала и мускуса, так давно не осязаемый этой квартирой.
Мой любимый Bleu de Chanel.
Вдыхаю часто-часто, чтобы надолго насыться, пока не видит и не знает…
Он сидит на диване при тусклом свете напольного торшера: голова опущена, а пальцы нервно прокручивают обручальное кольцо.
В комнате тихо и только секундная стрелка настенных часов нарушает монотонное безмолвие. Тик-так, тик-так…
— Не делай так больше, — я останавливаюсь в арочном проеме, прижимая букет к груди.
— Боишься, что могу вас застукать? — недобро хмыкает Леон, не поднимая лица.
— Боюсь, — прохожу в комнату и укладываю цветы на широкий подоконник. — Боюсь, когда в моей квартире без приглашения оказываются гости.
— Ты мне не оставила выбора.
— Кто он? — перебивает Игнатов, кивая в сторону цветов.
— Ты следил за мной? — остаюсь стоять у окна, сложив руки на груди.
— Я приезжал поговорить. Повторюсь, ты не оставила мне выбора, — он все еще не смотрит на меня.
Леон видел меня с Егором?
Я отталкиваюсь от подоконника и иду на кухню. Набираю в стеклянную банку воды, потому что у меня есть всего одна ваза и та занята эустомами Егора. Мою руки и возвращаюсь обратно в гостиную.
Присаживаюсь рядом с Леоном, который по-прежнему сидит с опущенной головой.
— Ты подстригся… — протягиваю руку в попытке погладить короткие волосы, но Леон не дает этого сделать, стряхивая мою руку, словно докучную перхоть.
Мне всегда нравилось трогать их после стрижки: жесткие, но все равно приятные на ощупь. А сейчас я не специально. Рука сама, будто помнит эти незатейливые движения.
Кажется, наше молчание затягивается, но никто не пытается начать разговор.
— Ты хотел поговорить? Я тебя слушаю.