– Люсьен… – Пальцы Оливера коснулись моего запястья.
– Ты можешь думать обо мне все что хочешь, – сказал Джон Флеминг. – Ты имеешь на это полное право.
Внутри меня словно распирало от чего-то горячего и горького, как будто я сейчас собирался закричать или меня должно было вырвать. Проблема заключалась в том, что он вел себя так рассудительно. Но за всей этой рассудительностью скрывалось абсолютное равнодушие.
– Но ведь я вроде как твой сын. Неужели тебя не волнует, как я к тебе отношусь?
– Конечно, волнует. Но я уже давно понял, что чувства других людей невозможно контролировать.
Печеный картофель больше не давал мне защиты. Я оттолкнул тарелку в сторону и закрыл лицо руками.
– Мистер Флеминг, при всем моем к вам уважении, – обратился к нему Оливер одновременно спокойным и твердым тоном, – но мне кажется, ошибочно применять одни и те же правила к журнальным обозревателям и членам своей семьи.
– Я не это хотел сказать. – Похоже, Джон Флеминг был не большим любителем трудностей. – Люк – взрослый мужчина. Я не буду предпринимать попыток изменить его мнение по какому бы то ни было поводу, особенно в отношении меня.
Я почувствовал, как напрягся сидевший рядом со мной Оливер.
– Я не имею, возможно, права говорить так, – пробормотал он, – но подобная позиция намекает на то, что вы пытаетесь уйти от ответственности и не желаете понять, как ваши действия могут повлиять на жизнь других людей.
И опять воцарилась печальная тишина. Затем Джон Флеминг сказал:
– Я понимаю, почему у вас сложилось такое мнение.
– Да хрена с два! – Я поднял голову. – Даже пытаясь оправдаться за все то дерьмо, что ты натворил, ты продолжаешь лить на меня все то же дерьмо.
– Ты просто зол. – Опять этот идиотский кивок.
– Неужели? Ты видишь других людей насквозь, папа. Теперь я понимаю, почему на телевидении тебя считают музыкальной легендой.
Он положил руки на стол и переплел свои длинные узловатые пальцы.
– Я знаю, тебе хотелось бы получить что-то от меня, Люк, но если ты надеешься услышать о моих сожалениях из-за того, что я выбрал карьеру, а не семью, то я не могу с этим согласиться. Я признаю, что причинил много зла тебе и твоей матери. Я даже готов сказать, что был эгоистом, так как это правда, но я делал то, что считал для себя правильным.
– В таком случае, – взмолился я, словно совсем маленький ребенок, отчего мне стало очень стыдно, – что я здесь делаю?
– Ты поступаешь так, как считаешь правильным для себя. И если ты сейчас уйдешь и никогда больше не станешь со мной разговаривать, я приму это."
"– Значит, ты попросил меня потратить в общей сложности восемь часов на дорогу, только чтобы сказать мне, что поддерживаешь мое право решать, хочу ли я видеться с тобой или нет? Что это за херня?
– Я все понимаю.