Автор
Люк О'Доннелл вынужден притворяться в отношениях, чтобы спасти свою репутацию от скандала, связанного с именем его знаменитого отца. Но когда его вымышленный роман становится реальностью, простая игра превращается в настоящее чувство, грозящее разрушить все его планы.
– Прости мое невежество, – сказал Оливер, – но о чем он поет?
– По словам мамы – и, если хочешь, мы можем проверить эту информацию в «Википедии» потому что, когда я в последний раз слушал этот альбом, «Википедии» еще не существовало, – эта песня про Великобританию времен Тэтчер. Ну, знаешь, в 80-е в этой стране все так или иначе было связано с Тэтчер.
– Этот альбом не имеет никакого отношения к «Левиафану» Гоббса[62]?
– Эм… возможно. Хотя если под Гоббсом ты имел в виду не того мультяшного тигра, то я не знаю, о чем ты.
Оливер усмехнулся.
– Ну, он назвал свою группу «Права человека». Вот я и предположил, что, возможно, его интересовала философия семнадцатого и восемнадцатого веков.
– Вот блин. – Я откинул голову на подголовник. – Похоже, всем известно о моем отце больше, чем мне самому.
– Мне мало что известно о твоем отце, но я многое знаю о Просвещении.
– Угу, но меня вряд ли утешит то, что ты знаешь о моем отце и об истории больше меня самого.
– Послушай, – еще один быстрый взгляд в мою сторону, – я не имел в виду ничего такого.
– Знаю. Но мне нравится подкалывать тебя, играть на твоем чувстве вины, свойственном представителям среднего класса.
– В таком случае тебе, наверное, приятно будет услышать, что меня мучают сомнения по поводу того, стоило ли мне так уговаривать тебя увидеться с отцом.
– Ты прав. Это было ужасно, и ты во всем виноват.
Он вздрогнул.
– Люсьен, я…
– Оливер, я пошутил. Ты тут ни при чем. Во всем виноват Джон Флеминг. И… – почему он постоянно вынуждал меня говорить ему это? – я рад, что ты там присутствовал. Без тебя все было бы намного хуже.
Следующий трек был мягче, мелодичнее, с флейтой и всеми делами. «Ливингстон-роуд». Черт, я до сих пор помнил название.
– Прости, – сказал он через некоторое время, – все вышло не слишком хорошо.
– Все всегда было нехорошо.
– Тебя это не слишком… задело?
Если бы кто-нибудь другой задал мне этот вопрос, да даже если бы Оливер спросил меня об этом пару недель назад, я, возможно, ответил бы, что: «Джон Флеминг давно уже не способен меня задеть».
– Нет, не слишком, но все равно… да.
– Я никак не могу понять, почему никто не захотел связать с тобой свою жизнь.
Я усмехнулся.
– Ты что, плохо меня знаешь?
– Пожалуйста, не нужно над этим смеяться, я серьезно.
– Знаю. Просто намного легче прогнать человека, чем смотреть, как он уходит. – Эти слова повисли в воздухе, и я тут же пожалел, что вообще произнес их. – Ладно, – быстро продолжил я, – ты все равно прав.
