Понедельник, 9 апреля — день рождения Джейми прошел уже один час. В мгновение, когда прекращается эффект наркотика, боль возвращается с новой силой. Я осознаю сразу четыре ключевых факта: я лежу в больнице; меня ударили ножом; но я всё еще жив; и Джейми куда-то пропал. Минут пять сердце бьется так громко, что все тело трепещет. В эти пять минут мне кажется, что весь мир остановился....
В голове проносится воспоминание: несколько человек рванулись за ножом. Первым успевает Джейми, потом мы с Йеном. Боль от входящего в тело лезвия.
Дверь открывается, и я замечаю светло-зелёную стену коридора, но тут же весь проём занимает массивная фигура Сэндлера. Борода у следователя редкая, скорее уже седая, чем чёрная. Волосы тоже тронула седина. Сам он высокий, глаза карие, очки в толстой оправе. На нём чёрные костюмные брюки, бледно-голубая рубашка, которая за целый день помялась.
Он только делает шаг вперёд, как мне сразу же в глаза бросается сутулость – позвоночник будто изогнулся бумерангом.
Сэндлер протягивает руку, и внутрь шаркает мама, тычась тростью в тонкий ковролин. Сразу видно, что день плохой: артрит её одолевает. Чувствую прилив раздражения – сдалось Сэндлеру, больнице тащить её сюда.
– Мама, – хриплю я, удивляюсь, что болит горло, а на глаза наворачиваются слёзы. Я вдруг понимаю, что ужасно соскучилась, но вместе с тем – лучше бы она не приезжала.
Мама поднимает голову на Сэндлера, а тот кивает, и только потом она решается подойти поближе.
– Давайте я принесу чай с печеньями, – говорит Сэндлер, выходит из палаты и закрывает дверь.
Мама обходит столик и идёт к дивану. Ближе в кресло сесть, но я молчу, слишком засмотрелась на столик. Мама проходит и опирается о него ногой, но тот с места не сдвигается. Я выпрямляюсь, не обращая внимания на боль, от которой кусаю щёку изнутри, и замечаю, что ножки столика привинчены к полу.
– Прости меня, – говорит мама, пытаясь развернуть скомканный в шарик платок.
– Это мне надо извиняться, – вздыхаю я, чувствуя внезапный прилив усталости. Вот бы снова туман меня взял, думаю я, но его отчего-то нет. – Зря они тебя вызвали. Как доехала? Полиция привезла?
Она хмурится.
– Полиция? Милая моя, нет, Шелли.
– Шелли? А что она тебе, мам, наболтала? – Выпрямляюсь, и рана отзывается страшной болью, даже от ножа так худо не было.
– Сказала… Сказала… – Голос у мамы дрожит, как и руки, и мне страшно хочется сесть поближе к дивану, сказать ей, что всё будет хорошо, но не могу, потому что не будет.
– Слушай, времени мало, – кидаю взгляд на дверь, говорю тише: – Забери меня отсюда. Сэндлер – полицейский, – мне кажется, подельник Шелли. Откуда-то они друг друга знают. Они, наверное, знают, где Джейми, только мне не говорят.
Мама издаёт какой-то хрип, сдавленный стон.
– Ну не плачь, пожалуйста. – Изнеможение сменяется раздражением.
