— Никого это тогда не интересовало, — покачал головой Вернон, — После войны творился хаос, а орден забирал себе всё больше и больше власти. Никто уже и не решался с ними спорить. Никто, кроме Бенны, — лекарь замолчал и отвернулся. Было видно, что для него это очень личная история. Похоже парень винил себя в смерти своей ученицы, — Однажды ночью она пробралась в палатку,ъ где лежали раненные. Нашла Беррена. Осмотрела его рану и поняла, что дела у сотника совсем плохи. Лекари его запустили. Начались сепсис, гниение, некроз тканей и жар. Сотник метался в бреду. Ногу спасти было нельзя, но никто из войсковых лекарей не решался её отнимать, а время солдата было на исходе."
"Вернон снова замолчал. Остановился, внимательно рассматривая надгробные камни. Он явно искал какую-то могилу, но пока что не находил её. Остальные стояли и нервно поглядывали по сторонам. Солнце уже успело наполовину скрыться за городской стеной и на землю мягким, но в то же время, зябким покровом начали опускаться серые сумерки. Идти обратно всё-же придётся по темнякам. Твою мать, и факелы с собой не захватили. Ладно, у меня в запасе на такой случай тоже есть парочка фокусов. Как-нибудь выкрутимся.
— Бенна провела операцию сама, — продолжил лекарь, отправившись дальше. Мы молча последовали за ним, — Успешно отняла ногу, промыла и зашила культю. Девочка спасла сотнику жизнь. А её потом обвинили в том, что она искалечила сотника королевского войска. И не только. За те настойки и отвары, что я ей дал для операции, и которые спасли сотнику жизнь, ей обвинили в чернокнижии и сожгли на костре. Меня, как «ученика и заблудшую душу» трогать не стали. Вступился староста, заявив, мол деревне всё ещё нужен какой-никакой знахарь, а этот вон 'к поганой ворожбе не приучен, но врачевать худо бедно умеет, так что я беру его на поруки.
— И ты винишь в её смерти себя… — покачал головой я, переступая через отколовшийся кусок каменной плиты. В этот момент на поросшее мхом надгробие возле тропинки, уселась толстая коричневая птичка. Внешне она напоминала разжиревшего лесного голубя, отличаясь от него лишь окрасом, перьевым хохолком на затылке, да длинным изогнутым клювом. Несколько мгновений пернатая косилась на нас чёрной бусиной своего глаза. Затем нахохлилась, набрала воздуха в грудь и издала протяжный тоскливый крик.
— Вот она твоя «бианши», — хохотнул один из солдат, тыча в птицу пальцем, — Сидит тут, понимаешь орёт и поди жрать просит. Тьху, блин, страху то нагнал такого, шо я чуть было сам портки не обгадил. Духобаба-духобаба. Правильно знахарь то наш гутарил. Нежество и тёмнотость до добра не доведут. Нужно это. Образовавыть… Да тьху блин. Учиться нужно, шоб значица, потом в каждой пичуге духобабу иль ещё какую срань не видеть.