В центре Москвы, где стихия шума завладевает всем пространством, главный герой нащупывает зыбкую нить между суетой и тишиной. Здесь каждый шорох — сигнал о том, что кто-то рядом, но никто не слышит его голоса. Каждая улица — театр, где отрезанные пальцы и стук часиков играют в постоянную симфонию ночного города....
А это все гостиницы, казино, рестораны… Последствие раздела Кипра… Если он объединится, все это возвратят владельцам, в основном иностранцам. Только вряд ли они возьмут…
Построить новое будет дешевле.
Кофе принесли крепкий и горький. Отдельно официант поставил вазочку с кристаллами коричневого сахара.
Георгий привычным движением забросил в рот сахарный кристаллик размером с лесной орех и запил его кофе.
Виктор дотронулся через ткань до пистолета, лежавшего в кармане брюк.
Холод металла неприятно давил на ногу.
— Сегодня больше никаких вопросов не задавайте, — попросил отеческим тоном Георгий, глянув на часы. — Договорились?
Ник и Виктор кивнули.
— Оружие применять при малейшей опасности. О себе не думайте, опасность мне и человеку, который сейчас подойдет, распространяется и на вас. Если нас угробят — то всех вместе.
— А что, за нами следят? — спросил Виктор."
"— Это последний вопрос на сегодня. Пока, кажется, не следят. Но произойти может все, что угодно.
Дальше пили кофе молча.
Взгляд его резко ушел в сторону моря, где горизонт пересек какой-то корабль.
Подошел официант, и Георгий снова заказал на хорошем английском по кофе для каждого.
Прошло не меньше часа прежде, чем на его лице появилась сдержанная улыбка.
Виктор услышал за своей спиной шаги, но не обернулся. Он сидел напротив Георгия. Справа от Георгия стоял свободный стул.
— Доброе утро всем, — он обвел троих напряженным, но все-таки приветливым взглядом своих слегка раскосых глаз.
Потом поднял руку и посмотрел по сторонам. К нему мгновенно поспешил официант. И снова на хорошем английском прозвучал заказ чашечки кофе.
— Через двадцать минут выходим, — сказал Рефат. — Через тридцать пять минут мы должны подъехать к банку.
Виктор отметил про себя, что в голосе Рефата твердости и какой-то командирской уверенности было больше, чем у Георгия. Георгий был мягче, может, просто добрее в душе. Хотя душевная доброта как-то не вязалась с его службой.
Ник пристально смотрел на Рефата и молчал. Этого человека он никогда не видел. То, что он не назвался, особенно не удивило, но как бы подчеркнуло, что именно он с этого момента взял командование на себя.
