Мне стоило больших усилий не подать виду и не вскрикнуть. Едва за фальшивой служанкой закрылась дверь, я опустилась на кровать и, сцепив руки в замок, принялась вспоминать, не подумала ли я лишнего, не была ли в присутствии прислуги рассеяна, не замышляла ли сбежать из Свитенвилля. Это было важно, поскольку как я теперь понимала, телепат докладывала хозяину обо всех моих сомнениях.
А они у меня были. В первое время, когда я растерянно бродя по пустому особняку, не раз подумывала использовать угрозы Ока, чтобы добиться развода на выгодных условиях. Такие мысли, скорее всего, являлись следствием отчаяния. Они были наивными. Будто Око позволит обхитрить себя глупой девчонке, скованной условиями брачного договора не хуже, чем цепями!
Но разве станет Серебряный разбираться в тонкостях женской души? Раз намерение было, значит, виновна!
Приготовившись вместо ужина к долгому и изнурительному допросу, я приняла ванну с устой пеной и вымылась так тщательно, будто готовилась к последнему дню в жизни. При одном воспоминании о хозяине дома меня охватывала робость и страх не оправдать ожидания.
Подобные чувства я когда-то, будучи маленькой, испытывала по отношению к отцу. Он редко бывал дома, а когда появлялся, то вместо объятий устраивал проверку навыков и умений. После всегда следовал скупой поцелуй или поглаживание по голове. Мама говорила, что он очень занят и сильно устаёт. Я ей не верила, а думала, что папа просто разочарован в единственной дочери, его мучает отсутствие наследников фамилии.
Прошли годы, пока мы поняли и приняли характер друг друга. С тех пор отец стал для меня идеалом мужчины, а потом появился Рикард.
При воспоминании о муже я ощутила жалость. Теперь он казался мне испорченным ребёнком, ломающим игрушку, не оправдавшую его ожидания. Если бы он не стремился делить меня с кузеном, я бы терпела. И его нетрадиционные ласки, и нелюбовь, и даже пренебрежение моим супружеским ложем ради Виктории. Терпела и рожала бы детей. Таких же славных и рассудительных, как Филипп.
В груди потеплело от одной мысли о темноволосом и сероглазом «солнышке», важно встречавшим меня каждое утро: «Здравствуй, Ядвига! Поиграем после завтрака?» А однажды, когда мы сидели прямо на земле, под раскидистым дубом, пользуясь тем, что огромном саду нас никто не видит, малыш прижался ко мне и промурлыкал: «Хорошо, что ты бескрылая. Значит, никуда не улетишь».
К моим глазам подступили слёзы. Ну как я могу сказать тебе, малыш, что не распоряжаюсь собой? Что всё зависит от твоего сердитого папы…
И всё-таки меня распирало любопытство: с какой целью Шилдс пригласил меня на ужин? Будь у меня выбор, я, разумеется, не пошла бы. Хотя бы потому, что без личной горничной сделать приличную случаю причёску невозможно.