Автор
Я сжималась к стене, прячась от монстра без рубашки и пламени. Его глаза сверкали зловещими искрами, а рык наполнял воздух до удушья. Увы, я не могла раствориться или исчезнуть - он стремительно приближался, как хищник, готовый запустить свои когти.
И, как бы мне не хотелось скрыть от нее всю мерзость, приходится рассказывать все с самого начала. С того, кем был на самом деле ее папочка-Альбинос и чем занимался.
— Дай мне побыть одной, — шепчет она, так и не подняв на меня глаз, когда я заканчиваю. — Пожалуйста.
Киваю, выпуская ее локоны из рук. Все бы сделал, лишь оградить ее от этой правды. И оставлять ее сейчас больно. Но должен. Есть вещи, которые нужно пережить в одиночку. Ей нужно все переварить, — и знаю, как это не просто.
Ухожу в свой кабинет, плотно и тихо закрывая за собой дверь.
Полуживой, опускаюсь в кресло, плеснув в стакан виски.
Простить — невозможно, я знаю. Остается только верить, что сможет понять… А если нет… Это приговор для нас обоих, — страшнее, чем спустить у виска курок. Но я верю в нее. В свой лучик, который не погребет под всем этим дерьмом нас обоих. Верю.
И все теперь — только в ее маленьких руках. Мы оба. И чувство бессилия убивает так, как ни одна пуля не заденет.
На нее — одна надежда.
* * *
— Лучик? — не заметил, как стемнело, так и просидел в кабинете до самой ночи. Впервые в жизни нажрался почти в хлам. Но каждый шорох в доме слышал, — она не выходила. Забилась в спальне, и я всем нутром чувствовал ее горячие слезы, которые обжигали — не ее, меня.
— Нужно поесть, — хрень какая-то из деликатесов, что еще, кажется, в прошлой жизни заказывал.
Так и сидит на постели — в ночной рубашке до пят, белой, на привидение похожа.
Блядь, — как же мне хочется сейчас ее обнять, отогреть, на руки взять, — и сжать изо всех сил, шепча ей, что ничего, кроме нас, в этой жизни же не важно. Не просто бледная — зеленая прям, прозрачная какая-то, и губы почти белые. Уже не она, я дергаюсь при одном взгляде на нее. А она — наоборот, — застыла.
— Свет, — осторожно присаживаюсь на краешек постели. Не знаю, что говорить, что делать, — нет во мне слов таких, нет их на земле, чтобы в чувство ее сейчас вернуть.
Даже прикоснуться боюсь, — рука дернулась, чтоб по волосам провести, — и тут же опала. Нельзя. Даже касаться ее сейчас нельзя.
— Свет, — ставлю рядом с ней поднос на столик и первый раз в жизни безвольно руки опускаются. Не могу.
